Поблагодарив его и пожелав всего хорошего, я отправилась домой.
* * *
Мать чесала мне волосы и приговаривала:
– Какая же ты у меня ладная получилась! Вон глазищи-то – как два синих озера. А губы, словно сочные ягоды. И щечки…
– Мама, перестаньте! – перебила я. – Зачем вы все это говорите?!
– Как зачем? Положено так – на смотрины тебя обряжаю.
Издевается она что ли? Ну, точно! И голосок такой елейный. Мол, ты хоть обрыдайся тут и исстрадайся, а замуж я тебя все равно отдам за того, кого выбрали тебе.
Еле сдерживалась, когда мать сплетала волосы в тугую косу. И не потому что больно… Сердце кровью обливалось. Ваня, Ваня, пока ты там на ярмарке своей, меня готовят к позору – оглядывать будут со всех сторон, словно кобылу племенную. Все уже будет решено к твоему возвращению-то.
– Надевай сарафан, да платок не забудь повязать, – мать положила гребень и с довольной улыбкой рассматривала мою прическу. – Красотища!
Она уже ушла, а я все никак не могла заставить себя встать. Григорий с родителями вот-вот заявятся, а я в одной сорочке еще.
Сарафан мне мать выбрала голубой с выбитыми на нем золотыми цветами и косынку золотую – в тон.
– Этот цвет идет к твоим глазам. Они начинают сверкать, словно сапфиры, не раз приговаривала мать.
Она и ленты мне вплела в косы золотые. Примерно так я и чувствовала себя сейчас – как драгоценный камень в богатой огранке. Вот меня выкладывают перед купцом и ждут, когда назначат хорошую цену.
– Пора, гости ждут! – вбежала мать. – Вера, ну в гроб же краше кладут! Ну-ка щеки пощипай!
Не дожидаясь, когда я отреагирую, она больно ущипнула меня за обе щеки, так что они загорели, словно меня отхлестали как следует. А потом схватила за руку и потащила из комнаты.
– Глаза опусти долу, бестыжие они у тебя, – велела мать.
Первым бросился в глаза Гриша. Ну, почему он всегда так смотрит? Словно и не видит ничего вокруг? Лицо все сплошь рябое, нос великоват, а губы тонковаты… Совершенно ты некрасивый, Григорий. Но, какие же добрые у тебя глаза! Добрые и наивные, как у малого дитя. Почему-то всегда в душе рождалась жалость, глядя на него. Становилось стыдно, что он ко мне с чистыми помыслами, а я люблю другого, хоть и не бывать нам вместе.
То ли дело его родители. Осматривают, прицениваются, словно на базаре. И лица такие подозрительные, точно товар им бракованный подсунуть хотят. От возмущения и стыда меня начало подташнивать.
– Пройдись, красавица, чтобы мы тебя как следует рассмотрели. Да платок сними – покажи косу…
Не похож Гриша на своего отца, который командовал сейчас, что делать мне. Здоровенный такой рыжий мужик, с густой бородой и усищами. Сын, видать, в мать пошел – такой же бесцветный и забитый.
Я посмотрела на своего папашу. Развалился на лавке, довольный. Неужели до такой степени мечтает сбыть с рук свою единственную дочь? Мать ладно, боится, что в девках засижусь, все-таки семнадцать годков уже стукнуло. Но папаша-то…
Кажется позор мой подошел к концу, потому что отец Григория довольно потер руки и крикнул зычным басом:
– Неси, хозяйка, мед! Праздновать будем…
Надежды, что Гриша пригубит кружку и отставит, не было. Руки его дрожали, а мед стекал по подбородку, когда он торопливо его заглатывал. Он не остановился, пока кружка не опустела, а потом демонстративно перевернул ее вверх дном.
– Ждите сватов, хозяева, – снова заговорил отец Григория. – Думаю, через недельку…
– А сейчас отведайте нашего угощения, не побрезгуйте. – Мать пригласила гостей к столу.
Меня посадили рядом с Григорием. Я видела его тонкие, беспокойные пальцы, чувствовала, как он норовит прижаться ко мне плечом, и не могла побороть отвращение. Господи, дай мне силы пройти через это достойно!
* * *
В субботу потеплело. И сразу же началась весна – с крыш активно капало, потекли ручьи, и даже птицы защебетали радостно и по-весеннему. Не хватало только солнышка, которое захватили в плен темные осенние тучи. Не успела я подумать, что надо бы сходить в магазин, чтобы пополнить съестные припасы, как поднялся сильный ветер и повалил мокрый снег. Облом, так облом. Идти куда-нибудь сразу же расхотелось. Как представила себе все это мокрое великолепие, как оно будет облеплять мне лицо и таять, стекая неровными струйками за воротник пальто, так сразу же почувствовала болезненный озноб. Обойдусь, значит, тем, что осталось в холодильнике.
Бабуля мне строго настрого запретила в выходные приходить к ней в больницу. Велела отдыхать и даже грозила, что обидится, если я ослушаюсь. А раз так, то имею полное право бездельничать. Даже диван решила не убирать – останусь в пижаме и буду валяться перед телевизором.
Ближе к обеду, когда за просмотром скучного реалити шоу меня уже почти сморил сон, в дверь позвонили. С мыслью, что пришла Наташка, отдохнешь тут, как же, поплелась открывать дверь. Каково же было мое удивление, когда предо мной предстал вчерашний знакомый – Захар.
– Симпатичная пижама, – разулыбался он, стряхивая с куртки снег.
– Ой! – метнулась я в комнату.
Как можно быть настолько беспечной – открывать дверь, забыв, что на тебе пижама в зайцах. Хотя, что тут странного, мужчины к нам с бабушкой ходят редко. Вернее, не считая отца Наташи и деда Васи – соседа снизу, они не ходят к нам совсем. Мы даже дверь с бабулей частенько забываем запирать.
Занятая мыслью, что бы надеть на себя поприличнее, и не придумав ничего лучше махрового халата, я совершенно забыла про элементарную вежливость. Впрочем, гость мой не растерялся – мало того, что зашел в квартиру, так и еще решительно направился в комнату – именно ту, где я решила проваляться всю субботу.
Возмущению моему не было предела, когда я, выйдя из ванной, обнаружила его посреди комнаты, увлеченного разглядыванием моих разбросанных по креслу вещей и разобранной кровати, с остатками еды на подносе.
– Голливуд отдыхает, – ухмыльнулся Захар, посмотрев ни куда-нибудь, а на торчащие из-под халата штанины пижамы в зайцах, будь они неладны.
– Пошли на кухню, – приказала я и, не дожидаясь, первая вышла из комнаты.
Меня распирала злость. По-хорошему, указать бы ему на дверь, да посоветовать выучить правила поведения в гостях. Но не хватало смелости. А вдруг он маньяк какой и ничего лучше не придумает, как зарезать меня в моей же квартире. Эта мысль рассмешила – вовремя же сработало чувство самосохранения.
– Чаю, кофе?.. – предложила я, когда гость, опять же по-хозяйски, расположился на бабушкином стуле.
– Я бы перекусил чего-нибудь, пожалуй. С утра мотаюсь по делам, жутко проголодался.
Наверное, у меня отвисла челюсть, раз он так развеселился, что сидел лыбился, не скрываясь. Вот это наглость! Он сюда поесть пришел, что ли?
– Холодильник у меня пустой, и желания готовить нет, – я решительно села на стул за противоположным концом стола и закинула ногу на ногу.
– Что, совсем пустой? – удивился он. – Может, тогда, картошечки пожаришь?
– Пусть тебе жена жарит картошечку, – передразнила я.
– Жарила бы, если бы имелась…
– Твои проблемы!
Всем своим видом я пыталась изобразить недовольство, показать, что он мне в тягость, настроить его на мысль как можно скорее убраться восвояси. Очень неудобно было сидеть перед ним в халате. Кроме того, становилось жутко жарко. Я почувствовала, как лицо начинает пылать.
– Грубятина, – совершенно не обиделся он, судя по тону. – Тогда, собирайся…
– Что?
– Собирайся, говорю. Поехали куда-нибудь, поедим.
– Вот еще! Я не голодна.
– Я голоден. Составишь мне компанию.
Странный он какой-то. Другой бы на его месте и не вспомнил обо мне на следующий день, а этот, мало того, что не забыл вчерашнюю встречу, так еще и запомнил адрес, приперся и качает права.
Может, нужно было ему заплатить вчера, – осенила меня внезапная мысль. Я поспешила ее озвучить, недолго думая.
– По-твоему, я пришел требовать плату за проезд? – лицо Захара стало пугающе серьезным. Глаза потемнели и смотрели угрожающе.
– А что?..
Я уже поняла, что сморозила глупость, но признаваться в этом не собиралась. Потому что вообще-то я терялась в догадках, зачем ему понадобилась. Хоть убейте меня, в любовь с первого взгляда не верила, никто и никогда в меня так не влюблялся.
– По-твоему, я нуждаюсь в деньгах? – снова спросил он, не меняя выражения лица. Впрочем, к серьезности добавилась толика презрительности, что здорово меня задело.
– По-моему, ты вообще никто и звать тебя никак. А еще ты самый наглый тип, с которыми мне только приходилось встречаться.
Я просто мечтала, чтобы он поскорее убрался. Никуда идти с ним не собиралась. Пот струился по мне, и от жары начинала раскалываться голова. Я уже не понимала, что говорю, и мне было плевать на то, каким тоном я это делаю.
Кажется, он, наконец-то, понял. Решительно встал из-за стола и направился в коридор. Вот и слава богу! И то, что не посмотрел на меня, даже хорошо. И вообще, меня не волнуют всякие там грубияны, врывающиеся без приглашения и требующие, чтобы их накормили.
Когда хлопнула входная дверь, я первым делом сняла ненавистный халат и вдохнула полной грудью. А потом мне стало стыдно. Не так меня воспитывала бабушка. Что бы она сказала, знай, как я обошлась с гостем. Подумаешь, явился без приглашения. Что-то же ему от меня было нужно. А я его практически вытолкала за дверь. И не вернешь, уехал уже. В этом я убедилась, выглянув во двор и не обнаружив его машины. У меня даже телефона его нет, и где живет не знаю…
Мучимая угрызениями совести, я вернулась в комнату и посмотрела на разруху, царившую в ней, глазами недавнего гостя. Да уж. Представляю, что он обо мне подумал. Грязнуля! Не мешкая, я принялась за дело, больше, чтобы отвлечься от самокопания, чем из желания стать чистоплотнее. Убрав остатки еды, я застелила постель. Разгребла вещи на кресле. Надо же, даже пальто валялось тут же, а не на вешалке в коридоре, как положено. Достав пылесос, я прошлась с ним по всем комнатам. А потом даже вымыла полы.
Через час с уборкой было покончено. Все еще в пижаме, но в чистой квартире, я с удовлетворением распласталась в кресле, чувствуя, как возвращается хорошее настроение, и уходят негативные мысли.
Глава 4
Бабушку выписали, как и обещали, через неделю. И снова мы зажили с ней вместе, как раньше. Разве что за здоровьем бабули теперь я пристально следила – заставляла теплее одеваться и пить таблетки для поддержания сердца, что прописал врач. А она меня снова начала баловать разными вкусностями.
К концу ноября на работе началась настоящая запарка. Я не справлялась, засиживалась допоздна, приходилось брать работу на дом.
Зима уже вовсю хозяйничала в городе. Снега навалило столько, что дворники не успевали его разгребать. По утрам городские власти пускали снегоуборочную технику, чтобы не создавались заторы на проезжей части. Мороз постепенно крепчал, и все говорило о том, что зима в этом году будет суровой.
Как-то я задержалась на работе дольше обычного. Еще и замок на входной двери решил повыпендриваться и никак не закрывался, пока я не предприняла несколько попыток. А потом случилось и вовсе непредвиденное. Кто и, главное, зачем убрал с крыльца резиновую дорожку, так и осталось для меня загадкой. Заметила я это, когда поскользнулась на верхней ступеньке и пересчитала их все пять. Приземлилась вовсе неудачно, подвернув под себя ногу. От боли потемнело в глазах. Я не могла пошевелиться, не то чтобы встать. Каждая попытка высвободить ногу, отдавалась резкой болью.
Как же теперь быть? И как добраться до дома, если я даже пошевелиться не могу? Рядом, по проезжей части проносились автомобили, но ни я их, ни они меня не видели за высокими сугробами. Как назло, улица словно вымерла – ни единого пешехода.
– Сиди, не двигайся. – Голос я услышала раньше, чем увидела, как он вынырнул из-за сугроба – никто иной, как мой недавний знакомый Захар, про которого я успела забыть.
Я бы и рада подвигаться, да не могу. От боли и злости слезы выступили на глазах. Давненько я не ощущала себя настолько беспомощной.
– Встать можешь? – спросил Захар, подходя вплотную.
Я даже посмотреть на него не могла, потому что это значило пошевелиться. Помотала головой, продолжая пялиться на его ботинки.
– Так, давай-ка попробуем… Наверное, будет больно, так что потерпи.
Захар подхватил меня под мышки и потянул вверх. Боль прострелила такой силы, что, кажется, я потеряла сознание. Правда, совсем ненадолго. Как он брал меня на руки, я уже чувствовала, хоть и сквозь призму боли.
В ушах шумело и кажется я стонала, когда Захар меня усаживал на переднее сидение.
– Едем в травпункт…
Мне было все равно, куда ехать, лишь бы поскорее престало болеть. Следующие полчаса я помню смутно. До травпункта было рукой подать, и на машине мы туда домчались минут за пять. Так же на руках Захар меня внес в теплое приемное помещение и аккуратно посадил на диван. Потом он, вроде, с кем-то спорил или ругался, куда-то бегал и привел с собой дядьку в белом халате.
Местами я, все-таки, проваливалась в обморок, потому что только помнила себя на диване, как обнаружила уже без колготок в каком-то кабинете, где мою ногу, по всей видимости, сканировали, ну или делали рентгеновский снимок. Захара, слава богу, рядом не было. Еще не хватало, чтобы он видел меня с задранной юбкой.
– Ну что голубушка, – обратился ко мне врач, которого я не сразу заметила. Он сидел перед монитором и что-то рассматривал, наверное, снимок моей ноги. Кроме него и меня в палате находилась еще медсестра, как я догадалась. Она гремела чем-то за небольшим столиком. – Перелом голени у тебя. Болеть перестало?
Я прислушалась к себе. А ведь и правда, не болит.
– Значит, укол подействовал, – удовлетворенно кивнул врач. – Дома кто-нибудь умеет делать уколы?
Сразу же подумала о Наташе. Даже если она не умеет, научится, как пить дать.
– Первое время будет болеть и нужно колоть обезболивающее, – продолжал врач, а я слушала так внимательно, будто от его слов зависела моя дальнейшая жизнь. – Сейчас наложим гипс, и ходить тебе с ним месяц, голубушка. Столько же будешь сидеть на больничном. А потом еще два месяца будешь делать физпроцедуры, чтобы уж точно поправиться. Повезло еще, что без смещения костей обошлось. Упала ты неудачно уж больно, как рассказал нам твой спаситель…
Целый месяц в гипсе?! До этого я всего раз сильно ушибала локоть. Тогда мне наложили лангетку на неделю. Как же у меня все зудело. Так лангетку можно было хоть снять, а потом опять вернуть на место. А тут гипс… Как же я буду мыться? И смогу ли я выходить на улицу?
Оказывается, медицина успела шагнуть вперед, и мои теоретические знания явно отставали. Гипс мне наложили не обычный, а косметический, как, смеясь, пояснил врач. В нем можно было купаться. Он не делал ногу намного толще. Конечно, сапоги не поносишь, но в ботинок она явно поместится.
Обработав ногу чем-то резко пахнущим и обернув какой-то пеленкой, медсестра принялась ее обматывать чем-то типа эластичного бинта, предварительно вымочив его в каком-то составе.
– Ты только смотри, не пинай никого. Через несколько минут гипс затвердеет и станет как пластик, только очень крепкий. Если по нему сильно ударить, ноге твоей ничего не будет, а вот у ударившего могут быть проблемы, – пояснял врач, наблюдая, как медсестра накладывает гипс. – Через две недели придешь на рентген – посмотрим, как срастается.
В коридор, где ждал меня Захар, я выходила краше не придумаешь – одна нога в сапоге, а вторая – свежезагипсованная по колено и обмотанная марлей внизу, чтобы не замерзла. Зато хоть болеть перестала, но это, как я догадывалась, временно.
– Как ты? – сочувственно поинтересовался Захар, подходя ко мне и обхватывая за талию. – Обопрись, не стесняйся. Наступать на ногу можешь?
– Нормально, жить буду, – буркнула я. От всего случившегося настроение у меня было отвратительное. – Сколько времени?
– Половина десятого.
Какой кошмар! Бабуля, наверное, места себе не находит. Уже, поди, всех обзвонила и на работу сбегала. Я ведь ей даже не позвонила.
– Отвезешь меня домой?
– Нет, тут брошу, – обиделся Захар. – Поехали уже, хватит глупые вопросы задавать.
До машины он меня донес на руках. Всю дорогу до дома я молчала. Злилась на себя – растяпу и судьбу в целом, что преподносит такие неприятные сюрпризы. До самого Нового года теперь просижу дома. Не то чтобы я до такой степени рвалась на работу, но месяц без нее грозил серьезной брешью в бюджете. Только мы с бабулей немного вздохнули, как я закончила школу и пошла работать. До этого влачили жалкое существование на ее пенсию. Правда, она подрабатывала гардеробщицей в местном ТЮЗе, но и там платили копейки. Да и уставала она здорово.
На зарплату оператора, конечно, тоже не пошикуешь, но все же стало полегче, да и бабуля смогла уволиться. А тут такое, да еще и перед самыми праздниками.
– Не дуйся, могло быть хуже, – заговорил Захар, когда остановился возле моего дома. – Ты в отпуске давно была?
Ни разу, если быть точной. Отработав больше года, я еще не использовала положенные мне дни отпуска.
– Вот и отдохнешь, а заодно подлечишься.
Понимал бы ты чего-нибудь!
– Давай, я сама, – оставила я его реплику об отпуске без комментариев, открыла дверцу и уже хотела выйти из машины.
– Слушай, ну не выпендривайся, а? – Захар схватил меня за руку. – Сиди смирно. Я сейчас…
Он вылез, обошел машину и помог выбраться мне. Потом привычно подхватил на руки и понес в подъезд.
– А батюшки!.. – запричитала бабушка, открыв дверь. – Женечка, что же это?..
– Все нормально, бабуль, – поспешила успокоить я, выдавливая улыбку. – Растяпа я у тебя.
– Да, не разувайтесь, молодой человек! Несите ее на диван.
Бабуля раздела меня, устроила в подушках и укрыла пледом. Сразу так легко и уютно стало на душе. И даже посторонний вид Захара, стоящего тут же рядом и не собирающегося уходить, не смущал.
– Пойду, поставлю чайник, – спохватилась бабуля, когда поняла, что какое-то время мы все неловко молчим и друг на друга смотрим.
Она ушла суетиться на кухню. Наверное, болеутоляющее сыграло не последнюю роль, потому что я, сама от себя не ожидая, широко зевнула. Захар очнулся от задумчивости и посмотрел на меня.
– Поздно уже, пора и честь знать, – сказал он.
– Что, и чаю не попьешь?
Ну что я за человек? И почему так взъелась на него? Должна же быть благодарна – не окажись его рядом, не известно, что бы со мной стало. А я туда же – язвлю. Стыдно было и неприятно от собственного поведения, но больше всего на свете я сейчас хотела, чтобы Захар ушел и оставил нас с бабушкой вдвоем. Только с ней я хотела попить горячего чаю и уснуть. А обо всем остальном я лучше подумаю завтра, на более трезвую и менее сонную голову.
– Прогнала гостя, да? – Бабушка смотрела осуждающе, но не строго.
– Бабуль, я так устала, что сил нет.
– Ладно, чего уж там… Просто неудобно перед человеком…
– Нормально.
Сама себя не понимала. Почему меня уже во второй раз, при встрече с Захаром, не покидает мысль, что обиженной должна чувствовать себя я. Неужели срабатывает природная вредность?
* * *
– Ты не можешь выйти за него!.. – кричал Иван.
Ветер гнул деревья до самой земли, поднимая в воздух пыль и сухие листья. На небе собирались грозовые тучи. Все чаще мелькала молния, и резко похолодало. Я куталась в шаль, но ноги словно приросли к земле и не пускали домой.
– Могу, Ваня. Я уже его невеста. Пока ты был в городе, меня сосватали.
– Ты моя! – Иван схватил меня за плечи. Руки его прожигали одежду, но не согревали. Глаза лихорадочно блестели на бледном уставшем лице.
Как же мне было погано! Надо бы оттолкнуть его, уйти, не вселять надежду. Но не могла я… еще хоть немного побыть рядом, поглядеть на такого родного, любимого…
– Пойдем со мной. Вера, ты слышишь меня?
Иван встряхнул меня и заглянул в глаза. Он принялся осыпать поцелуями мое лицо, стирая следы слез, шептать на ухо слова любви, опаляя горячим дыханием. Голова кружилась все сильнее, а в мозгу билась единственная мысль: «Нельзя! Нельзя!..»
Я принялась вырываться, упираясь ему в грудь.
– Пусти, Вань, мне пора… Пусти, говорю!
– Не могу.
В порыве отчаяния он с такой силой прижал меня к себе, что нечем стало дышать.
– Я жить без тебя не смогу. Мне уже сейчас воздуха не хватает.
С неба начали падать крупные капли. Того и гляди ливанет.
Я высвободилась из его рук, заметив, как безвольно они упали, и голова свесилась на грудь.
– Прости меня, Вань. Не пойду я против родительской воли.
Обратной дороги я не видела. Слезы и дождь застилали глаза. Не забыть мне его лица, никогда. Он смотрел с недоверием, растерянно… и где-то глубоко зарождалась ненависть. Ее я не видела, но чувствовала всем своим существом.
Дома я заперлась у себя и не выходила до ночи, как мать ни звала. Даже если отец прикажет, все равно не выйду. Пусть двери ломает.
Я все думала, как оградить Ваню от себя, сделать так, чтоб не видеться даже случайно. Свадьбу назначили на Покров, значит, еще месяц впереди. Потом я переберусь в дом Григория, и начнется у меня другая жизнь…
Ночью я проснулась от какого-то шума. Сначала решила, что показалось, привиделось во сне. Но звук повторился. Тогда я поняла, что кто-то тихонько стучится в окно.
– Ванька! С ума сошел?! А ну как отец услышит?..
Он меня не слушал. Проворно влез в окно и огляделся.
– Собирайся! Только самое необходимое… – велел он.
– Ты что?.. Умыкнуть решил?
– Собирайся, сказал!
Я стояла посреди комнаты, словно спутал меня кто по рукам и ногам. Смотрела на Ваню и не видела… Сердце колотилось, как ненормальное. В горле и ушах пульсировало. Умыкает… Умыкает… А, может, только так и нужно? Ведь, люблю я его. А тот, другой, ненавистен, как не знаю кто.
– Вера, – Ваня подошел ко мне и положил руки на плечи. Так ласково у него это вышло. – Ты моя, понимаешь? Никому тебя не отдам. До гробовой доски любить буду.
Черные глаза заглядывали в душу, и верила я, что все будет так, как он обещает. Никто, кроме него, не сможет меня так любить. Только он.
Через пять минут мы выбрались в окно и крались через двор. В руках у меня был маленьких узелок со сменой белья.
– Я куплю тебе все, – обещал Ваня, запрещая брать лишнее.
За воротами мы припустили, что есть мочи. Но до Ванькиного дома так и не добежали. Поджидал нас отец и еще два мужика у нашего озера.
Как они его били! Ногами, куда попадали… А он твердил, как заведенный:
– Убейте меня, убейте меня…
Я оглохла от собственного крика и ослепла от слез. Сосед держал меня крепко и заставлял смотреть по воле отца:
– Смотри, шалава, чтобы неповадно было… Проклятый цыган, – и пинал, пинал…
Кто раньше лишился чувств? Он или я? Последнее что слышала:
– Убейте меня. Люблю…
Глава 5
Меня трясло, как при сильном ознобе. Ногу ломило и выкручивало. В голове пульсировала мысль: «Бедная Вера, несчастный Иван…» Лицо было мокрым от слез, и пижама прилипла к телу. Я куталась в одеяло, но никак не могла согреться.
Вера? Иван? Я резко села в кровати, забыв про озноб и боль в ноге. Вот, что не давало мне покоя уже больше месяца. Сны! Только раньше я их не запоминала. Оставались отголоски и, как следствие, плохое настроение. А сегодня это и на сон-то не было похоже. До сих пор я ощущаю прикосновения Ивана, его губы на своем лице.
Я потрогала щеки и снова ощутила его горячие губы. Сердце сдавило болью, словно я лишилась самого дорогого на свете. Я люблю его! Я люблю этого Ивана из сна. Я люблю его сильнее, чем Вера, фрагмент чьей жизни я проживаю. Как такое возможно? И что это вообще?
– Бабуля! – закричала я. – Бабулечка!
– Что случилось, Господи? – прибежала она запыхавшаяся, с полотенцем и прижимая руку к сердцу. – Что же ты меня так пугаешь? Позвать Наташу, сделать укол?
– Не надо… Сядь, – я похлопала по кровати, – мне нужно поговорить с тобой.
Я вспомнила все. Рассказывала торопливо, путаясь в словах, снова проживая те моменты. Боль не покидала. Я осуждала Веру или себя в ней. Я уже ничего не понимала осознанно. Остались одни эмоции, которые распирали меня, не давали успокоиться. Я плакала и смеялась, и сама себе казалась сумасшедшей.
Бабуля сбегала за водой и силой заставила меня выпить. А потом еще долго утешала, прижав к себе и поглаживая по голове, пока не закончилась истерика.
Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я смогла заговорить:
– Что это, бабуль? И кто эта Вера?
Я всматривалась в дорогое и знакомое с детства лицо и понимала, что впервые вижу бабушку настолько растерянной. Она кусала губы и сама едва сдерживала слезы. А потом, словно вспомнив что-то, полезла в шкаф. Долго рылась в коробке с фотографиями, пока не нашла нужную.
– Она?
С очень старой, сильно пожелтевшей фотографии на меня смотрела настоящая русская красавица, с огромными голубыми глазами, точеными, словно вылепленными из белой глины, чертами лица. Я узнала ее. Она была в подвенечном уборе, как я догадалась. Но ее глаза… Она смотрела как мертвая, ничего не выражающим взглядом.
– Кто это? – хрипло спросила я. От волнения голос пропал.
– Это моя прабабушка – Вера Андреевна Пфайф, в девичестве Шмидт.
– Получается, она моя прапра… а, неважно, – махнула я рукой. – И что? Все так и было?
– Точно я не знаю. Мать мне об этом почти не рассказывала. Знаю только, что была вроде у нее несчастная любовь. Что замуж вышла за нелюбимого, это я тоже знаю. И умерла она совсем молодой. И все…
– А прадед твой, значит, Григорий?
– Да, так его звали. Только, про него я знаю еще меньше. Убили его вроде. Совсем мало прожили вместе.
Губы бабули задрожали, и я испугалась, что случится сердечный приступ. Превозмогая боль в ноге, попыталась встать с дивана.
– Куда? – спохватилась бабушка.
– За таблеткой.
– Не нужно, все нормально, – поспешила успокоить она, укладывая меня обратно в постель. – Не надо тебе сегодня скакать. Отлежись хоть денек.
– Ты точно хорошо себя чувствуешь? Сердце не болит?
– Болит, но не так как ты думаешь, – задумчиво ответила бабушка. – Я не могу понять, почему тебе это снится. И я боюсь, как бы это не обернулось бедой.
– Успокойся, бабулечка, – погладила я ее по руке. – Это же всего лишь сон. Пусть и яркий, но сон. Может, и не было ничего этого на самом деле?..
Я успокаивала ее, а сама все больше уверялась, что это не просто сон. Ну, не ощущают все так во сне. Я до сих пор чувствовала на себе руки того мужика, что держал меня. Те места на талии, где впивались его пальцы, даже побаливали. Во сне именно я было той Верой.
Больше мы не разговаривали на эту тему. По молчаливому обоюдному согласию, каждый занялся своим делом – бабуля пошла суетиться на кухне, а я взялась за книгу, удобно устроившись в подушках.
Настроение постепенно улучшалось, я даже начала извлекать выгоду из вынужденного сидения дома. Никаких тебе бесконечных заявок, спину не ломит от утомительной монотонной работы за компьютером. Никто не выливает на тебя недовольство жизнью в виде придирок и беспричинного крика, как любит делать моя начальница. Бабуля сервировала мне целый поднос и накормила вкусным завтраком. Красота! Оказывается, сидеть на больничном не так уж и плохо.
Еще бы нога не болела… Но с этим мы тоже справились – пришла Наташа и по-дилетантски вколола мне укол. Чисто теоретически она знала, как это делается. А поэтому расчертила ногтем мою ягодицу на четыре сегмента и вогнала иглу в верхний внешний.
– Мне сказали, что колоть нужно именно туда, потому что там меньше всего нервных окончаний, – откомментировала она свои непрофессиональные действия.
Наташа торопилась на занятия в институте, да и я не настаивала, чтобы она задержалась. Хотелось побыть одной, под уютный бабулин шорох на кухне, под родное шарканье ее тапочек…
Но долго наслаждаться спокойствием не получилось. Мне решили нанести визит. Не кто иной, как Захар, который, как я думала, уж точно не захочет больше даже смотреть в мою сторону, после вчерашнего неласкового приема, заявился в гости с тортом.
– Ты разве не работаешь? – не удержалась я от колкости.
– Работаю, – спокойно ответил он, отдавая бабушке куртку и торт, – но на себя. Чувствуешь разницу?
– Ну еще бы…
Я не понимала, почему он вызывает во мне такую реакцию. Хотелось нагрубить, сказать что-нибудь неприятное. Все время приходилось себя сдерживать. Он, казалось, не замечает этого или делает вид, что не замечает. Только вот зачем ему это нужно?
– Вообще-то я пришел лечить тебя, – сказал Захар, проходя в комнату, придвигая кресло к кровати и усаживаясь в него по-хозяйски.
– Интересно, как?
– Умные люди сказали, что смех способствует быстрому срастанию костей.
– Неужели?
– А кто еще способен рассмешить, если не О.Генри? – продолжал Захар, пропуская мимо ушей мои колкости.
