– Нужно, конечно. И не собираюсь я у тебя торчать целыми днями. Но приходить навещать буду.
Вот и славно!
Захар ушел на кухню, подогревать обед. Я закрыла глаза и не заметила, как задремала.
* * *
Ох, как же больно! Волна накатила такой силы, что дышать стало нечем. Я вытянулась струной и не могу пошевелиться. Кричать тоже не могу. Живот, словно в огне, а тело покрыто ледяной испариной.
– Терпи, родная, так всегда бывает, – сквозь туман слышу голос матери. – Мы, бабы, все через это проходим и не умираем. Покричи, легче станет.
Зачем она говорит мне все это?! Зачем она вообще что-то говорит? Не хочу мучиться, не нужен мне этот ребенок. Как и отец его!.. Никто мне не нужен, как и жизнь сама. Получить бы сейчас забвение, как награду за все страдания.
Боль медленно отступает, и я смогла повернуть голову. Григорий трясется в углу, затравленно смотрит на меня. Как же он мне ненавистен!
– Пусть уйдет, – попросила я мать. Во рту пересохло, губы не слушались. – Пить…
Это все, что я успела сказать до новой волны боли.
Сколько длилась агония, не помню. В перерывах между схватками я бредила. Вот отец заходит в комнату и что-то говорит мне с улыбкой, той самой, о которой я успела забыть, потому что отец перестал улыбаться. Мама стряпает пироги… Протяжно мычит корова в хлеву. Хотя, корова мне вряд ли привиделась. Скорее всего, реальность наложилась на беспамятство. Так же временами мелькало озабоченное лицо бабки-повитухи – металась она с тряпками и тазами по комнате.
– Тужься, родная. Скоро все закончится. Тужься! – кричит мать. – Задушишь мальца!
Как же я могу тужиться, если не работает ни один мускул. Так ему и надо, пусть задохнется…
– Нужно доставать. Времени больше нет, сам не пройдет, – вроде, говорит повитуха.
Адская боль прорезает тело, и вместе с ней я слышу нечеловеческий крик. Кричу я, – успеваю подумать, проваливаясь в темноту.
* * *
– Вера, проснись. Вера! Да, что с тобой?!
Я открыла глаза, все еще ощущая боль. Рядом сидел перепуганный Захар.
– Что случилось? – Голос показался чужим, такой он был у меня хриплый.
– Ты кричала во сне?
– Я кричала?
– Ты орала, будто тебя режут на куски.
– Господи, какой кошмар! – Я наклонилась вперед и спрятала лицо в ладонях. – Это было так ужасно…
– Что было-то? Тебе приснился страшный сон?
Захар отвел мои руки в стороны и заставил посмотреть на себя.
– Что тебе снилось?
– Я хотела его убить.
– Кого?
Как я могу рассказать? Кто поверит, что во сне я живу чужой жизнью, если даже бабушка не придала этому значения? А Захар и вовсе решит, что я сумасшедшая. И потом, если рассказывать, то все сначала. А я не могу… снова пройти через это.
– Это был просто кошмар. Забудь, – как можно увереннее попыталась ответить я.
Какое-то время Захар продолжал меня рассматривать, а потом с тенью обиды в голосе произнес:
– Как хочешь. Сейчас кормить тебя буду. Не спи…
Через десять минут, когда я уже измучилась прокручивать в голове сон, Захар вернулся с уставленным подносом. Заставил меня удобнее сесть и положил поднос на ноги.
– Не очень удобно, понимаю. Но лучше, чем идти на кухню. Лопай, – велел он.
– Тут все, что ты нашел в холодильнике?
Такого разнообразного обеденного меню у меня еще не было. В центре подноса красовалась самая большая из глубоких тарелок борща с щедрой порцией сметаны. Бутерброды с маслом, колбасой, сыром… Варенье в маленькой вазочке. Гроздь винограда на блюдце. Остатки пельменей тоже в глубокой, но поменьше, тарелке и тоже улитые сметаной. И огромная чашка чая с молоком.
– Я все это должна съесть?
– Я помогу тебе, потому что, если честно, ужасно проголодался. И нанюхался к тому же…
– И что будешь есть ты?
– Если ты не против, то борщ. Обожаю такой вот – красный, густой… И чтоб сметаны побольше.
Определенно, у него талант смешить меня. Я чуть не расплескала все, пока смеялась. Захару пришлось держать поднос, пока не успокоюсь. Ну конечно, как я могла подумать, что столько борща он мог принести мне?
В итоге, Захар съел почти все. Я поклевала пельменей, насколько позволил вялый аппетит. Меня все еще лихорадило, то ли после вынужденной прогулки, то ли после сна.
Когда посуда на подносе опустела, Захар снова оставил меня одну – пошел прибираться на кухне и мыть тарелки. Вернулся через несколько минут и с видом сытого кота развалился в кресле. Меня неприятно кольнула мысль, что ведет он себя слишком по-хозяйски.
– Расскажи о себе, – попросила я, чтобы вырвать его из состояния послеобеденной дремы. Еще не хватало, чтобы он уснул тут.
– А что тебя интересует?
– Все.
– Вот так прям все? – рассмеялся он.
– Да все. Про меня ты знаешь много, даже в дом вхож. А про себя молчишь, как партизан.
Уточнять не стала, что в гости он пришел сам, никто его не приглашал. Может, в его семье так и принято, но меня воспитывали по-другому. И такое поведение я расценивала, как навязчивое и неискреннее.
– Про себя не интересно. Но если ты хочешь, то ладно. – Захар замолчал ненадолго, а потом продолжил: – Живем мы с мамой и сестренкой. Занимаюсь ювелирным делом. Бизнес неплохой, прибыльный, нам хватает. Институтов не заканчивал, как-то не получилось. А Ленка поступила в этом году, скоро первая сессия… Учится на бухгалтера.
И это все? По лицу Захара я поняла, что продолжать он не собирается. Не густо, мягко говоря.
– А сколько тебе лет? – Отставать я тоже не собиралась.
Что-то стало с его лицом, оно резко заострилось, или у меня галлюцинации. И во взгляде появилась затравленность, словно я попросила Захара выдать государственную тайну.
– Я спросила что-то не то? – вырвалось у меня, так напугала перемена.
Видно было, как он борется с собой, пытается совладать с чувствами. Постепенно лицо его приняло нормальное выражение, но напряжение из взгляда не исчезло, лишь спряталось поглубже.
– Все нормально, извини. Мне двадцать девять… Скоро будет тридцать.
– Скоро? Это когда?
Да что происходит? Он так сморщился, словно я спросила, сколько у него было любовниц. Странная реакция на невинный вопрос.
– В марте.
– Рыба или Овен?
– Второе…
Упертый, значит.
– А сколько лет твоей сестре?
– Восемнадцать.
Стоило заговорить о сестре, как лицо Захара сразу преобразилось – посветлело, на губах заиграла улыбка. Получается, нельзя говорить только о нем лично? Очень странно. Какая-то темная лошадка.
– А почему ты решил стать ювелиром?
– Я, как сорока, люблю все яркое.
Отшутился? Упорно не хочет рассказывать о себе. Ну и ладно, не больно-то хотелось.
Я откинулась на подушки и прикрыла глаза. Захар расценил это, как намек, что засиделся в гостях.
– Я пойду… Нужно еще поработать.
Хоть ничего такого и не имела в виду, но тихо порадовалась. Не чувствовала себя свободно при нем, чем-то он меня напрягал. Да и беседа наша не клеилась.
– Завтра зайду.
Как же… Помнится, в прошлый раз ты тоже это обещал, а не пришел. Не обещай, раз не собираешься выполнять. Хотя, мне-то что, придет он или нет?
Я настроилась скучать оставшуюся половину дня, но мне не позволили. Не успел уйти Захар, как прибежала Наташа. Она долго и в подробностях рассказывала про своего нового бойфренда, и как им живется в отсутствии его родителей. Уходя, настояла на уколе. Никакие сопротивления не действовали – обезболивающее вколола практически силком.
– Вдруг разболится, что делать будешь?
В общем-то, я была даже благодарна ей, потому что после прогулки боль так и не прошла, а лишь притупилась. А вот после укола сразу полегчало.
Вечером меня навестили с работы. Пришли Наталья Владимировна и Светлана Львовна – наши бухгалтера. Они принесли мой любимый шоколадный торт. Мы долго пили чай и говорили, говорили, пока они не пересказали мне все наши новости и сплетни.
После непривычного наплыва гостей я так устала, что уснула при включенном телевизоре. И, слава богу, в этот раз мне ничего не приснилось.
Глава 8
Захар пришел, как и обещал. Не то чтобы я ждала его, но срабатывал спортивный интерес – сдержит слово или нет. Да и скучно было сидеть в четырех стенах одной. Вчерашний геройский поступок по вылазке из дома повторить не решилась. Да и снег валил с самого утра – никакие костыли не спасут.
– Будешь угощаться борщом? – не удержалась и подколола Захара, пока он раздевался в коридоре.
– Спасибо, я сыт.
Прозвучало, как «спасибо, я сыт тобой по горло».
Или у меня паранойя в зачаточном состоянии, или он ходит ко мне через силу. Эта мысль всегда появлялась, когда видела его. Или он со всеми такой? Тогда он пренеприятнейший тип, отвратительный даже.
– Слушай, зачем ты это делаешь? – не выдержала, спросила в лоб.
– Что именно? – оторвался Захар от разглядывания фотографий, которые бабуля расставила в серванте.
– Ходишь ко мне? Тебе же это неприятно.
– С чего взяла?
– Вижу. – Я пожала плечами и демонстративно уткнулась в книгу. Хочет корчить из себя дурачка, флаг ему…
– Скажем так, я чувствую себя виноватым.
– В чем?
Мог бы и соврать, что нравлюсь ему. Хотя, нет, лучше не надо.
– Ну, я тебя чуть не сбил. Раз. А потом, ты упала и сломала ногу.
– Ты-то тут при чем? Не ты же меня толкнул.
– Но я не подоспел вовремя, – усмехнулся Захар.
– Глупость какая-то. Как у Чехова, честное слово.
– В смысле?
Ну конечно, куда тебе. Я посмотрела на Захара, он действительно не понимал, о чем я. Мне же ситуация напомнила рассказ Чехова «Смерть чиновника», а Захар того экзекутора, что чихнул в театре на генерала. Это значит, что себя я сравнила с генералом? Скромна, ничего не скажешь.
– Ничего, забудь, – едва не смеясь, отмахнулась я. – Все нормально.
И чего я к нему привязалась? На маньяка не похож. Может, правда чувствует вину за собой.
Чтобы загладить свою вину, я пригласила Захара попить чаю с тортом. И даже сама поухаживала за ним. Мы долго и чинно прихлебывали чай и почти не разговаривали. Я намеренно этого не делала – ждала, когда первым заговорит Захар. А ему, по всей видимости, и так было комфортно. Сидел себе, разглядывал непогоду за окном.
– Дома не надоело сидеть? – нарушил он, наконец, тишину.
– А у меня есть выбор?
Если бы не этот дурацкий гипс, я бы сейчас работала. А по вечерам гуляла бы, любовалась бы новогодними витринами. А так, никакого предпраздничного настроения. Еще и бабуля уехала. Тоска зеленая.
– Хочешь, покатаемся? – предложил он, собирая и складывая в раковину грязную посуду.
– А тебе работать не нужно?
– Я могу это себе позволить.
Он быстро сполоснул чашки с тарелками и сложил их в сушилку.
– Так, что ты надумала? – повернулся ко мне, вытирая руки о полотенце.
– Ну, поехали…
На улице смеркалось. А ведь пяти еще нет. Но сегодня и днем-то было пасмурно. Зима, декабрь… Я вдохнула морозного воздуха, губы сами растянулись в улыбку. Как же хорошо! Как же я люблю зиму в декабре!
Снег попадал на лицо, но не жалил. Мороза-то было от силы градусов пять. Всю зиму бы так.
Захар галантно распахнул дверцу машины, сделав приглашающий жест. А вот сесть элегантно у меня не получилось. Прикинув так и эдак, я повернулась к машине задом и плюхнулась на сидение, а потом уже подтянула ноги и примостила костыли, краем глаза уловив ухмылку Захара. Ну, да, не добавляю я романтики своим видом, но и ты не рыцарь, чего уж там.
Мы медленно ехали по темнеющим улицам. Тихонько играла музыка. Я смотрела в окно на спешащих куда-то людей. У каждого из них какие-то дела. Кому-то надо в садик за ребенком, кто-то пытается успеть выполнить последнее поручение в конце рабочего дня… Если бы я сейчас сидела в своем офисе, то, скорее всего, даже не догадывалась, что время приближается к пяти. Работаешь, как заведенная, глядь на часы, а уже и домой пора. Хорошо, если получится выключить компьютер ровно в пять. Но чаще всего кто-нибудь из агентов запаздывает и лихорадочно скидывает заявки до последнего. А ты их проводи… Не то, чтобы это меня сильно напрягало, так все-таки лучше, чем страдать от безделья, но всему есть своя мера. Постепенно накатывает такая усталость, что руки опускаются. Так что, в возможности поболеть перед самым Новым годом есть своя прелесть.
– О чем задумалась? – Голос Захара вернул меня в реальность.
– О жизни.
– И как оно?
– Не очень…
Как-то незаметно пришла к выводу, что живу скучно. Наташка вон с парнями встречается, меняет их, как перчатки. Я так не хочу, но, наверное, и мне уже пора завести ухажера, как выражается бабуля.
Бросила косой взгляд на Захара. Годится он на роль ухажера? Ну, если только с большой натяжкой, от безысходности. Странные у нас какие-то отношения. Вроде чувствуется интерес с его стороны, но какой-то поверхностный, ненатуральный. Да и я тоже хороша – позволяю ему проявлять так называемую заботу, а благодарности не испытываю.
– У тебя точно все хорошо? Какая-то ты странная сегодня…
– Да, нормально. Скучно, просто.
– А поехали на площадь. Там уже елку нарядили. С горы можно покататься. Любишь?
– Ну, конечно!
Издевается он что ли?! Или это дружеская подколка?
– Тьфу ты! Забыл, – Захар кивнул на мою ногу. – Ну, просто посидим, на красоту полюбуемся.
Мне было все равно – на площадь, так на площадь. Я знала, что там установили елку, но пока даже мимо не проезжала и не проходила. Далековато эта площадь от моего дома.
Лесная красавица величаво смотрела в небо, искрясь праздничным убранством. Она была такая огромная, что с трудом верилось в ее настоящесть. Повсюду играла музыка, в каждом кафе своя. Но, как ни странно, какофония создавалась приятная, не напрягающая слух. С лотков продавали разные сладости и напитки, в том числе и спиртные. Народ смеялся, дурачился, катался с крутой горы, которую устанавливали каждый год в декабре.
– Куда пойдем? Может, вон в то кафе? – Захар указал на резную избу, сверкающую не хуже елки.
Я представила, как мы садимся за столик, официантка приносит меню, мы чинно выбираем, чем полакомиться и… атмосфера праздника остается за дверью кафе.
– Нет, – тряхнула я головой. – Давай посидим на улице.
– Отлично! – Захар высмотрел свободную лавочку меж двух елочек, растущих по периметру площади. – Сиди, я сейчас…
Странное чувство овладело мной, когда он ушел. Сижу в тени, никому незаметная, и наблюдаю, словно подглядываю за весельем. И не гипс тому виной. Не было бы его, пошла бы кататься с горы? Вряд ли, никогда не была любительницей острых ощущений. Мне нравилось, что я вижу всех, а меня – никто.
Захар возвращался, держа что-то в руках. На половине пути он резко развернулся, услышав свое имя. Какая-то девушка бежала к нему, поднимая в воздух снежную пыль. Налетев на него, чмокнула в щеку и что-то спросила. Жаль, ничего не слышу. Любопытно, кто это может быть. И вот они вдвоем уже направились в мою сторону.
– Знакомьтесь. Женя, – представил меня Захар девушке. – А это Ленка – моя сестра.
Живое, немного заостренное книзу лицо лучилось смехом. Вязаная шапочка съехала на бок, и тушь совсем чуть-чуть размазалась под глазами. Однако девушку это совсем не портило, а даже наоборот.
– Приятно познакомиться! – улыбнулась она. – А мы вот решили покататься, побеситься, в общем.
Хорошее у нее лицо, доброе. И какое-то знакомое. Но, наверное, все добрые лица чем-то похожи.
– Ой! А ты в гипсе что ли? – посерьезнела она. – Не вовремя, конечно.
– Лен, а когда вовремя? – засмеялся Захар. – Скажешь тоже…
– Ну, не знай… Никогда, наверное, – снова рассмеялась она. – Ну, глупость сморозила, и что?
– Думать надо.
– Не нуди, – пихнула она брата в бок. – Ладно, я пошла, а вы тут не скучайте.
И убежала, только ее и видели.
– Не очень вы похожи с сестрой, – посмотрела я на коренастого Захара с его суровым лицом.
– Мы от разных отцов. И потом… я уже старый. – Он протянул мне сверток, откуда выбивалась тоненькая струйка дыма.
– Что это? – Пахло умопомрачительно – жареным тестом и ванилью. – Это же пирожки с повидлом!
Как же давно я такие не ела! С детства, наверное. Уж и не думала, что их до сих пор готовят и продают. Длинные, круглые в диаметре, с большим количеством яблочного повидла внутри. Их складывают в пакет и присыпают сверху сахарной пудрой. Вкуснятина, ум отъесть можно.
Я съела три пирожка и поняла, что если позволю себе еще хоть один, то обязательно лопну. Захар оказался более стойким – он поглотил их не меньше пяти, пока не опустел пакет.
Снега насыпало прилично, и я зачерпнула горсть, чтобы смыть с рук сахарную пудру и почистить брюки, куда ее накидала тоже прилично. От тепла рук снежок быстро превратился в кусочек льда.
Пить хотелось нещадно. Словно прочитав мои мысли, Захар сказал:
– Попытка номер два пригласить тебя в кафе. Пошли, выпьем по чашечке кофе или еще чего?
На этот раз отказываться не стала. Кроме того, сидеть на лавке становилось холодновато.
Опасения, что в кафе будет полно пьяных, сразу же развеялось. Многие столики были заняты, и сидели за ними в основном парочки, мило чирикая друг с другом. Танцпол тоже не пустовал, но все было чинно и без разгульного угара.
Нас проводили за свободный столик. Не отпуская официантку, я тут же попросила принести бутылку колы.
– Любишь вредные напитки? – улыбнулся Захар.
– Безмерно! Торможу себя все время, чтобы не увлекаться. Но иногда не получается… Да и не такая кола вредная, как говорят. Не вреднее любой газировки.
– А я ее терпеть не могу. Так. Посмотрим, что нам тут предлагают. – Захар раскрыл меню и принялся внимательно его изучать.
В тепле кафе меня разморило и начало клонить в сон. Я лениво смотрела по сторонам, пока внимание не сосредоточилось на Захаре.
Оказывается, он смуглый, чего раньше я не замечала. В полумраке кафе кожа его казалась бронзовой. Наверное, летом становится еще темнее. Стрижка хоть и короткая совсем, но достаточно стильная, мастерская. И за внешним видом следит, сразу видно. Синий батник явно куплен не на рынке – эксклюзивная, поди, модель. Да и спортивный зал посещает регулярно, судя по широким плечам и бицепсам.
– А почему ты решил стать ювелиром?
Не вязался он у меня внешне с представителями этой стариковской профессии. Скорее он походил на спортсмена или крутого бизнесмена. Хотя, может, ювелиров тоже можно отнести к этой области, не знаю. Никогда раньше не сталкивалась с ними.
– Вопрос, конечно, интересный. Только ответить на него не так-то и просто…
Захар задумался, и в этот момент как раз подошла официантка. Принесла мне колу и поинтересовалась, не готовы ли мы сделать заказ.
– Закажем пиццу, одну на двоих? – предложил Захар.
Есть не хотелось, но от кусочка пиццы не откажусь. К таким продуктам я тоже испытывала слабость. Мы выбрали пиццу «Четыре времени года». Захар еще заказал ягодный чай, а потом сам продолжил разговор, напоминать не пришлось:
– В старших классах я обожал физику. Мечтал поступить на физтех. Поэтому и не ушел в училище после восьмого. А сразу после школы решил, что нужно повременить с учебой. – Он сделал паузу. Я ей воспользовалась, чтобы сделать несколько глотков колы. – Мать нас одна растила. Отец умер, я еще под стол пешком ходил. Со вторым мужем – отцом Ленки – у нее не сложилось, через год развелись. Вечно работала на нескольких работах. Она переводчик по образованию. И работу брала на дом. Сколько помню себя, вечно сидела вечерами напролет – переводила какие-то тексты, книжки…
От отца осталось много ювелирных принадлежностей. Были и побрякушки, но их мать постепенно распродала. В детстве мне нравилось играть в ювелира – настраивать лампу, рассматривать камни в лупу. Особенно часто я возился с весами и набором гирек. Там были такие малюсенькие – по десять миллиграмм. Что я только не взвешивал, даже перья из подушки.
Так интересно было наблюдать за Захаром, когда воспоминания его захватывали, взгляд затуманивался, а на губах появлялась легкая улыбка. В такие моменты он даже казался мне симпатичным и выглядел намного моложе.
– Первую самостоятельную вещь я смастерил еще в седьмом классе – золотое кольцо, на обратной стороне которого выгравировал мамино имя. Оно совсем простое, гладкое и без камней, но мама тогда сказала, что никогда не носила кольца красивее. Не представляешь, как я гордился, что она не снимает то, что я сделал своими руками. Но это была и единственная моя вещь. Пока не закончил школу.
У нас еще оставались запасы лома, от отца. Мать их не продавала, словно знала, что могут пригодиться. Первый год после школы я сознательно не поступал в институт, устроился работать грузчиком. А по вечерам пытался смастерить что-нибудь приличное, практиковался на кольцах. Камни покупал дешевые – фианиты, самоцветы… Мама все хвалила, хоть и далеки мои поделки были от ювелирных изделий. Это я сейчас понимаю.
Как-то маминой подруге приглянулось одно из моих колец. Она купила его, не поскупившись. А потом стали появляться и другие покупатели. Я обрастал клиентурой. Люди делали заказы по моим эскизам. У меня появились деньги, чтобы арендовать закуток в промтоварном магазине. Клиентура разрасталась, денег становилось все больше, как и работы. В общем, об учебе я больше не думал. Сначала снимал квартиру под мастерскую, потом выкупил ее… Вот и все.
Несмотря на то, что вроде как Захар рассказывал о своем успешном становлении в жизни, осадок оставался грустный. Как-то все вынужденно получалось.
– И ты больше не мечтаешь поступить на физтех?
– Да, куда там! Я уже и забыл все, – невесело рассмеялся Захар.
В кафе мы засиделись допоздна. Захар меня о многом расспрашивал, пока я ему не рассказала почти все о своей семье в нескольких поколениях. Потом мы еще катались по ночному городу. Я себя поймала на мысли, что давно мне не было так хорошо. Даже физическая усталость была приятной.
Немного разочаровало поведение Захара, когда мы подъехали к моему дому. То ли он устал, то ли в принципе прогулка со мной не показалась ему интересной, но, пожелав спокойной ночи, он даже не вышел проводить меня до квартиры. Не то, чтобы я обиделась или нуждалась в его обществе, просто, наверное, привыкла к его заботе, а тут пришлось смой взбираться по лестнице на второй этаж.
Не успела я раздеться, как позвонила бабуля. Тот факт, что она будет звонить, чтобы сообщить, как добралась, я совершенно упустила из вида. Бабуля отругала меня за беспечность и черствость. Потом рассказала, что добралась она хорошо и приехала в Мурманск вовремя. Подруга ее слегла и надолго. Дочь тети Гали в очередном загуле. За детьми приглядывать некому. Конечно, мне меньше всего хотелось, чтобы бабушка, с ее сердцем и возрастом, занималась маленькими детьми, но мои возражения никто бы и слушать не стал. Раз она так решила, так тому и быть.
Пришлось пообещать бабуле, что буду звонить через день и докладывать, все ли у меня в порядке. Положив трубку, я поняла, что Новый год мне предстоит встретить без бабушки.
Глава 9
– Ты только глянь, какая красавица у нас уродилась. Ты моя прелесть, малюсенькая, но до чего же ладненькая получилась. Ну, тчи-тчи… не плачь, сокровище мое, – приговаривала мать, улюлюкая и сюсюкая.
«Уйди и унеси этот орущий сверток. Оставьте меня в покое, все!» Хотелось просто лежать с закрытыми глазами, никого не видеть и не слышать. Воспоминания о боли еще были свежи. Она словно унесла с собой желание жить, оставив одну постылость и пустоту в душе.
– Сейчас, моя кровинушка, мамка тебя покормит. Вера! – В голосе матери появилась сталь. – Посмотри на меня! Ребенок грудь хочет.
Кровать прогнулась под тяжестью ее тела. Я невольно открыла глаза. Мать сидела, тщетно пытаясь успокоить новорожденную. От ее крика вибрировало в ушах. Видно, придется накормить ее, чтобы замолкла.
– Дайте сюда, – сказала я, резко усаживаясь в кровати. Голова закружилась, и я откинулась на подушки. – Не могу больше слышать эти вопли.
– Ишь ты, какая нежная выискалась, – недовольно пробурчала мать. – Думаешь, ты не так требовала своего? Еще пуще орала.
Какой легкий кулек, невесомый практически. И шебуршится там что-то внутри. А запах… Я втянула носом ни с чем несравнимый аромат – тепла, нежности, беззащитности. В нем улавливалось что-то до боли знакомое, и в то же время это было совершенно новое ощущение. Захотелось прижаться носом к красному лобику, потереться об него, нанюхатья… Останавливало присутствие матери и внутреннее упрямство. Но как же быстро плавится лед в душе! Вот уже от него не осталось и следа.
Мать наблюдает за моей реакцией, вижу это боковым зрением. Не дождется! Ни за что не покажу, какая буря чувств сейчас бушует во мне.
Что же ты так кричишь, малышка? И как же тебя будут звать? Сейчас мамка накормит тебя.
Грудь набухла и слегка пульсировала. По наитию сжала сосок, пока не выступила на нем водянисто-белая капелька.
– Молоко-то синюшное, – всплеснула руками мать. – Дите голодное будет. А батюшки! Придется с соседкой договариваться, от козы ее молока брать.
Как же мне хотелось, чтобы мать ушла сейчас, оставила меня наедине с малюткой. Но нет, она сидела и пристально наблюдала, как я даю дочери грудь, правильно ли все делаю.
– Пусть берет не только сосок. А и околососковое место. Иначе, молоко будет идти туго, да и растрескается все. На стенки от боли потом будешь лезть. Нужно будет облепихой смазать опосля. А может, раздоишься еще, глянь, как припала. Даром, что маленькая, а аппетит-то нешуточный.
Так смешно причмокивает, глазки прикрыла от удовольствия. Губы начали растягиваться в улыбку. Вовремя опомнилась, нельзя, чтобы мать поняла, что я чувствую. Это теперь только мое, буду прятать глубоко в себе. Виду не подам. Никто не узнает, что люблю я тебя, малышка, уже больше жизни. Только тебя и люблю в этой жизни. И не важно, что напоминаешь ты мне отца своего – такая же светленькая и слабенькая. Хотя, о последнем еще рано судить, жизнь покажет, какая ты на самом деле.
– Как назовем-то? Может, Марией? – спросила мать, когда малышка насосалась и сонно откинулась.
– Нет. Нехорошее имя – судьбоносное. Пусть будет Любой.
– Любавушка, значит? А знаешь, подходит ей оно. Завтра батюшку пригласим, пускай окрестит.
Окрестит, так окрестит, хотя об этом я думала в последнюю очередь. Назову тебя Любавой, так, может, хоть тебе повезет в любви. Для матери твоей умерло это чувство. Осталась кроха для тебя – маленькой, а больше ни для кого.
Дверь скрипнула тихонько и показалась взъерошенная голова Григория. С бледного лица на меня смотрели покрасневшие глаза. Губы его дрожали, словно он собирался заплакать. Господи, до чего же он слабый! Как же ты мне противен, муж нареченный!
– Заходи, Гришенька, – мать ласково похлопала по кровати рядом с собой, – покушали мы и уснули. Дай сюда малышку, – она протянула руки. Я инстинктивно прижала ребенка к себе. Так бы и держала вечность, никому бы не отдавала. – Давай, давай, покормила и ладно. Отдыхай пока.
