Владимир Харитонов
Тренер
«Дорога к славе прокладывается трудом».
Древнеримский мыслитель Публий Сир, 1 век до нашей эры.
Глава первая. Нападение
Небольшой приволжский городок готовился к зиме. Земля под деревьями, обрамлявшими дороги и улицы, укрылась золотистым палым листом — словно кто-то заботливо расстелил ворох старых портретов. А всего три месяца назад эта листва изумрудной зеленью радовала глаз, украшая и без того живописное старинное поселение. Теперь ночные заморозки высушивали почву, облагораживая пожухлую траву хрустальными бусинами инея. Днём, впрочем, всюду расползалась грязь, поблёскивали лужи — для конца ноября картина самая обыденная. Осенний день короток, смеркаться начинает рано. Во многих домах уже после обеда зажигались окна, но тусклый свет электрических лампочек еле пробивался сквозь стёкла и бессильно угасал, не дотягиваясь до земли. Одинокие прохожие торопились покинуть угрюмые улицы и укрыться в тёплых жилищах.
Дина метнула взгляд на висящие на стене ходики. «Шесть часов… Пора», — подумала она, по привычке поправив очки с толстыми линзами и отложив в сторону учебники для седьмого класса. Домашнее задание почти готово, а непрочитанная глава о Великом Новгороде отнимет не более двадцати минут. История — предмет любимый — не тяготила и не портила дневник плохими оценками. Впрочем, для Дины пятёрки были делом привычным по всем дисциплинам: отличница, что поделаешь. В прихожей рубленого материнского дома она надела старенькое серое пальтишко, резиновые сапоги и, велев девятилетнему брату запереть за ней дверь, вышла на улицу. Дворняга Вега, привязанная на цепь у входа, выскочила из конуры. При виде маленькой хозяйки она энергично завиляла хвостом — любовь и преданность выражались без всяких слов, как, впрочем, и твёрдая уверенность в том, что ужин не заставит себя ждать. Крупная рыжая собака четвёртый год охраняла жилище, отгоняя лаем и злобным рыком непрошеных гостей. Девочка, проходя мимо, привычно коснулась ладошкой лохматой головы и ловко увернулась от грязных лап, которыми охранница в порыве собачьего восторга пыталась обнять свою кормилицу. Вега точно знала: девочка с бидончиком — значит, еда близко. Вдогонку благодетельнице раздались негромкие, но вполне выразительные подвывания — мол, торопись, я проголодалась.
Дина зябко передёрнула плечами, подняла воротник пальто и быстрым шагом направилась в кафе «Отдых», что располагалось в пятнадцати минутах ходьбы от дома. Спальный район, где она проживала, состоял из одноэтажных, по большей части деревянных домиков и назывался, по неизвестной причине, Поповкой. Приютился он на задворках железнодорожного и автомобильного вокзалов. В стародавние времена стояла тут небольшая Успенская церковь, а значительный участок земли окрест облюбовали под застройку местные батюшки — возможно, именно этот факт и дал микрорайону столь странное название. Почему городские власти не потрудились провести уличное освещение — для местных жителей оставалось загадкой, впрочем, привычной, как многое в этом городке. Свет пробивался только из окон плотно стоявших домов, да ещё бледной луной, изредка выглядывавшей из-за облаков. То тут, то там поблёскивали лужи, затянутые тонким и ненадёжным ледком. Девочка старательно их обходила, порой сворачивая с узкой тропинки на мокрую увядшую траву. Впереди — железнодорожное полотно, а дальше путь пролегал дворами пятиэтажек вдоль широкой улицы Островского.
Кафе работало до девятнадцати часов, и в конце смены можно было забрать остатки неиспользованной пищи для собаки, не избалованной деликатесами. Старший повар Татьяна Николаевна — невысокая, полная женщина пятидесяти лет — встретила Дину приветливой улыбкой. Их связывало многое: жили по соседству в Поповке больше десяти лет, считалась подругой матери девочки, Маргариты Борисовны Семёновой. Время от времени она заходила к ним на чай, делилась городскими новостями.
— Как твоя мама? Как её здоровье? — привычно поинтересовалась работница пищеблока.
— Мама работает, пока не болеет, — ответила Дина, протягивая пустой бидончик для остатков еды.
— Передавай ей привет. Как-нибудь загляну к вам. Вот, держи ужин для своей собаки. Беги домой, пока не остыло.
Прилежная ученица взяла потяжелевшую фляжку и торопливо зашагала к дому. Пересекая железнодорожные пути, семиклассница заметила в тёмном переулке мужскую фигуру. Сквозь линзы очков незнакомец казался расплывчатой тенью. Бледный месяц, словно прячась, укрылся за плотными облаками.
Мужчина шёл быстро, направляясь прямо к Дине. Когда он приблизился, девочка инстинктивно сошла с тропинки вправо. Но незнакомец тут же изменил направление, снова преграждая путь. Она метнулась влево, и грубые мужские руки схватили её за воротник пальто. Пятнадцатилетняя девушка впервые оказалась в такой ситуации и не понимала, чего хочет от неё взрослый мужчина, от которого разило алкоголем и чем-то похожим на солярку. Дина с отвращением чувствовала, как его руки шарят по телу, не зная, что предпринять. Сердце готово было выскочить из груди от страха. Она пыталась оттолкнуть наглеца, повторяя: «Не надо, ну, не надо». Хотела закричать, но вместо громкого вопля вырывались лишь сдавленные, хриплые звуки. Между тем насильник, оторвав пару верхних пуговиц на пальто, судорожно сунул свои похотливые лапы под кофту — туда, где у взрослой женщины полагается быть груди. Но у худого подростка весом в сорок пять килограммов нащупать что-либо не удавалось — и это, похоже, лишь распаляло его. Мысли Дины метались в панике, и наконец, она, отчаянно, насколько хватило сил, закричала:
— Помогите! Хоть кто-нибудь, помогите!
Собственный крик словно сорвал внутренний засов. На какое-то мгновение она вырвалась из цепких рук и тяжёлым бидончиком с размаха треснула мужика по голове. Тот взвыл от злости и со всей силы ударил девочку кулаком по лицу. Дина упала на землю, но сознания не потеряла — и решила притвориться мёртвой. Этот приём она знала из любимой передачи «В мире животных»: опоссум, обитающий в Северной и Южной Америке, при нападении более крупного хищника падает на землю и замирает, глаза становятся стеклянными, и зверь, как правило, брезгует мертвечиной и уходит. Но нападавший, при всей звериной повадке, зверем не был. Он навалился на лежащую девочку всем телом, стараясь разорвать одежду, а чтобы подавить сопротивление, с силой ударил её головой о мёрзлую землю. Намерения его не вызывали сомнений. К счастью, в тот самый миг, когда Дина закричала, рядом оказались жители соседних домов — крепкий тридцатилетний дагестанец Магомед и дядя Вася, мужичок в расцвете сил, добрый и улыбчивый. Они с двух сторон почти одновременно рванули на крик. Магомед на бегу выкрикивал какие-то ругательства на своём непонятном языке — но для Дины в тот момент эти гортанные звуки были самой прекрасной музыкой на свете: в них слышалось спасение.
Злодей, увидев подкрепление, вскочил и бросился бежать вдоль железной дороги. Магомед с сожалением посмотрел ему вслед — догнал бы легко, в два счёта обезвредил. Но на земле лежала беспомощная девочка, к тому же из соседнего дома. Бросить её он не мог, а когда убедился, что жизни Дины ничто не угрожает, от преступника и след простыл. Магомед и дядя Вася помогли девочке подняться на ноги, отряхнули одежду от грязи и под руки повели её домой. Дагестанец поднял бидончик с остатками еды и нёс его до самого подворья — с какой-то трогательной заботой, будто и не бидончик это был вовсе, а хрустальная ваза. Дядя Вася всю дорогу молчал, а уроженец Кавказа темпераментно спросил:
— Слушай, кто этот шакал? Я найду его и, клянусь Аллахом, ноги выдерну!
Дина робко ответила:
— Я его не знаю. Вышел вот из этой улицы и сразу набросился.
— Вот шайтан позорный, повезло ему сегодня. Узнаешь, кто, — в милицию не надо. Мне скажи, я сам с ним разберусь, как мужчина.
Дина промолчала. Мелкий озноб сотрясал всё тело — словно при высокой температуре. Хотелось одного: оказаться в своей комнате, забраться с головой под одеяло и спрятаться от злого, страшного мира. У калитки дома стояла Маргарита Борисовна и с тревогой смотрела на приближающуюся компанию. Мужчины, не дожидаясь благодарности, передали девочку матери из рук в руки, развернулись и ушли — каждый по своим делам. Родительница, в растерянности забыв сказать спасителям простое «спасибо», взяла Дину за плечи и, слегка потряхивая, словно пытаясь привести её в чувство, резко, но негромко спросила:
— Доча, что случилось? Я места себе не нахожу. Вега завыла как сумасшедшая, рвалась с цепи — словно почуяла беду. Я и выскочила…
Не отойдя от пережитого шока, Дина застыла рядом, прикрывая полами пальто обнажённое тело. Она всхлипывала, ничего не отвечая. Но, поймав пристальный вопросительный взгляд матери, со слезами бросилась ей на шею. Маргарита Борисовна с силой прижала к себе родную кровиночку и сквозь накатившие слёзы прошептала:
— Диночка, Диночка, пойдём в дом, там всё мне расскажешь. Пойдём, пойдём, родная.
Вега смотрела на возникшую перед ней сцену умными, всё понимающими глазами — и не издала ни звука. Маленькая хозяйка молча вывалила из бидончика остатки еды в собачье блюдо и вошла в дом, даже не погладив, по привычке, самого верного своего друга. В прихожей семиклассница скинула сапожки и прямо в пальто пробежала в небольшую комнату к старенькому шифоньеру. Младший брат, девятилетний Юра, сидел в кресле в одних трусиках и смотрел мультики по чёрно-белому телевизору. Увидев краем глаза, как сестра судорожно стащила с себя пальто и переодела рваную кофточку, он оторвался от экрана и в явном испуге следил за происходящим. Спросить, что стряслось у старшей, почти взрослой сестры, он не решился. Однако когда Дина удалилась на кухню, выскочил следом и встал в дверях. На табурете сидела мать в верхней одежде — не сняв платок с головы, с заплаканными глазами. Сестрёнка уселась напротив. Маргарита Борисовна, обернувшись к Юре, строго произнесла:
— А ну-ка, иди в комнату, смотри свои мультики. Нам с твоей сестрой поговорить нужно.
Младший брат с обидой развернулся и ушёл. А девочка-подросток, понимая, что мама ждёт немедленных объяснений, со слезами на глазах и всхлипываниями довольно сумбурно поведала родительнице подробности нападения. Маргарита Борисовна слушала, не перебивая, а когда дочь закончила, тихо спросила:
— Диночка, он точно с тобой ничего плохого не сделал?
— Да нет, мама. Меня спасли Магомед и дядя Вася.
— Может, нам обратиться в милицию? Ты его запомнила?
— Нет, там темно было… только какой-то странный запах.
— Тогда будь хитрее: в школе никому про этот случай не рассказывай, а то засмеют.
— Мне и рассказывать-то некому. Нет у меня близких подруг. Только Катя Москалёва… так она живёт в Ангарске… Но я и ей об этом писать не стану…
Мать с нескрываемым сожалением произнесла:
— Жалко, старший брат Игорёк с нами не живёт… Он бы за тебя заступался, а Юрка-то маловат ещё…
Немного помолчали. Девочка, машинально поправив очки, сказала:
— Мама, я хочу заниматься боксом, чтобы уметь защищаться. В районе АЗЛК я слышала от мальчишек — тренер Слиба тренирует детей. А в бору кто-то ведёт секцию самбо.
— Дина, бокс — совсем не девчоночий вид спорта. Да тебе и нельзя. Помнишь, что окулист сказал, когда ты записалась в секцию гимнастики? А самбо… ну, я не знаю, надо посоветоваться с врачом…
Девочка прекрасно поняла, что мама имела в виду. Знакомый страх перед новыми ограничениями сковал грудь — так же, как семь лет назад в кабинете окулиста. Перед глазами поплыли картины того дня, когда её спортивная мечта разбилась о врачебный запрет...
В первый класс школы имени Д.А. Фурманова Дина Семёнова пошла в восемь годиков, оказавшись среди одноклассников самой старшей. Невысокая, худенькая девочка не выделялась физическими данными, зато умела читать и считать, обладая незаурядной памятью. Мама и воспитательница детского садика Ирина Александровна заметили в юном даровании тягу к учёбе и всячески помогали в освоении азов. Интересно, что азбуку Дина познавала не одна — вместе с Мишей Бахаревым, с которым они подружились ещё в дошкольном учреждении. Их отношения начались с совместных занятий и переросли в настоящее соперничество в освоении чтения... Они даже устроили соревнование, кто быстрее научится читать настоящие книги. Тогда победила Дина. Но первокласснице хотелось развиваться всесторонне. Узнав, что учительница физкультуры Вера Павловна ведёт секцию гимнастики, она без раздумий записалась. В школе серьёзно относились к физической подготовке: во дворе была оборудована площадка для мини-футбола, а в летнее время там всегда толпились мальчишки. Они носились по пыльному полю, взбирались на металлические шведские стенки, вкопанные прямо в землю.
В спортивном зале имелись маты, брусья и кольца. Занятия по гимнастике оказались изнурительными, но Дина упорно их посещала — пыталась самоутвердиться. Ей не хотелось, чтобы одноклассники считали её «ботаником» в очках, обзывали «Линзой» и «Гитлеровной» из-за отчества Адольфовна. Хотя отец, которого она не знала, к немцам отношения не имел — просто в деревне, где он родился, это имя считалось модным. Дина не пропускала внеклассных тренировок. Старательное выполнение указаний наставника быстро дало результат: первоклашка научилась делать шпагат и страшно гордилась этим. Растяжку, приобретённую во время занятий гимнастикой, она поддерживала всю жизнь — и не зря.
Однако настало время планового осмотра у глазного врача. Если каждый человек несёт свой крест, то у юной гимнастки им стало зрение — слабое с рождения, оно только ухудшалось. Маргарита Борисовна обошла всех окулистов в городе, дважды возила дочь в областной центр к самым квалифицированным специалистам, но улучшения не наступало. А врачам, назначающим лечение, по убеждению девочки, лишь бы что-то запретить — особенно приятное и нужное. По заключению эскулапов, Дине противопоказаны любые физические нагрузки. Это было записано в медицинской карте, лежавшей на столе окулиста. В этот раз принимала стройная женщина средних лет с пронзительным строгим взглядом. Белоснежный халат внушал доверие.
Врач долго рассматривала девочку через офтальмоскоп, словно заглядывая в душу. Не обнаружив неприятных изменений, заметно подобрела:
— У вашей девочки не так уж всё плохо. На глазном дне нет признаков ухудшения.
Маргарита Борисовна, обрадованная, похвасталась достижениями дочери:
— А Диночка записалась в секцию гимнастики. Уже садится на шпагат!
Лицо окулиста вновь стало строгим:
— Занятия придётся прекратить. Физические нагрузки не способствуют улучшению зрения, скорее наоборот.
Казалось, спортивная карьера загублена, и нет шанса доказать одноклассникам, что она не только «зубрилка», но и физически крепкий человек.
Но судьба готовила новый удар. То, что произошло дальше, оказалось почти таким же болезненным, как само нападение... Вчерашний спаситель дядя Вася непроизвольно добавил проблем. Случайно встретив на улице маму Ирки Морозовой — одноклассницы Дины, живущей в соседнем доме, — он разболтал ей о своём вчерашнем подвиге. Та просто поздоровалась и формально спросила:
— Как дела? Как здоровье?
Дядя Вася, по доброте душевной, и рассказал о своём героическом поступке…
На следующий день школа встретила «Гитлеровну» неопределёнными улыбками и перешёптываниями за спиной. И без того девочке, переживающей из-за своей внешности, жилось нелегко, а тут ещё поползли слухи о якобы совершённом в отношении неё насилии. Дети порой бывают очень жестоки. Однако доказывать что-то злорадствующим одноклассницам Дина не собиралась. Она привыкла к неоправданным обвинениям, насмешкам и унижениям. Привыкла, но не смирилась. В глубине души жила уверенность, что рано или поздно наступит день, когда она докажет свою состоятельность. А злые языки умолкнут сами по себе....
Глава вторая. Катя Москалева
Старший брат Дины, Игорь, по окончании школы без лишних колебаний поступил в Ленинградский университет — и именно там, в питерских коридорах, познакомился со своей будущей женой Ириной. Девушка примечательной биографии: мама украинка, папа белорус, а детство её прошло в городе Припять — всего в трёх километрах от Чернобыльской АЭС. После катастрофы, сделавшей этот город именем нарицательным, семья Ирины получила щедрую, хотя и нежеланную порцию радиации. Жителей из опасного района стали расселять — и тут Ирине, как говорится, повезло так, как не всякому повезёт. Она оказалась не в каком-нибудь бараке на окраине, а в Киеве — красивейшем городе тогдашнего Союза, мегаполисе каштанов и золотых куполов. Причём выделили ей отдельную квартиру, что для молодой девушки и впрямь выглядело подарком судьбы, от которого не отказываются.
По окончании университета молодожены, разумеется, перебрались в этот огромный город, ощутив в душе радужные перспективы — и, надо признать, небезосновательно. Оба нашли работу по специальности, обзавелись новыми знакомыми, освоились. Словом, прижились — как те деревца, которые пересаживают с комом родной земли и которые, к удивлению садовника, не только не чахнут, но и пускают новые побеги. Изредка Игорь с супругой наведывался в родные края — повидаться с матерью, любимой сестрёнкой и младшим братиком. В один из таких летних приездов он, между делом, пригласил пятнадцатилетнюю Дину к себе в гости:
— Посмотришь, как мы живём, познакомишься с Ириной поближе. Она тебе покажет Киев во всей красе.
До конца каникул ещё оставалось время, и Дина, не мудрствуя лукаво, ответила кратко и радостно:
— Я согласна.
От брата она слышала столько восторженных отзывов о древней столице Руси, преобразившейся в многомиллионную метрополию, что непреодолимое желание увидеть её воочию зрело давно. Да и по Игорю она скучала постоянно — пока жили вместе, он всегда помогал во всех делах, зачастую заменяя ей родного отца, которого она ни разу в жизни не видела. Обстоятельство, надо сказать, способное либо ожесточить сердце, либо сделать человека рано повзрослевшим. Дина выбрала второе. В Киев ехали втроём — поездом, с пересадкой в Москве. Ирина оказалась хорошей собеседницей: увлечённо рассказывала о своей семье, о том, как познакомилась с будущим мужем, и, разумеется, о том, как они славно устроились. Не скрывала восхищения старинным городом — сыпала историями о знаменитых местах и улицах, словно гида из неё делали ещё в Припяти. Дорога пролетела незаметно — лучший комплимент, какой можно сделать железнодорожному пути.
По приезде столица Украины показалась Дине ещё прекраснее, чем рисовало воображение. Разочарования не наступило — скорее, наоборот. Широкие улицы и проспекты, на которых странным, но приятным образом уживались старинные храмы с позолоченными куполами и современные здания из стекла и бетона. Причём последние, стараниями архитекторов, вписывались в городской пейзаж настолько гармонично, что разница в годах застройки почти не ощущалась — будто все эти строения возводились одновременно, по единому замыслу невидимого зодчего. До конца отпуска у Ирины оставалось десять дней, и все их она целиком посвятила сестре мужа. Водила её по всему городу, знакомила с достопримечательностями с усердием заправского экскурсовода и щедро дополняла увиденное пояснениями — порой настолько увлекательными, что Дина забывала: перед ней не профессиональный гид, а просто жена брата, которая, однако, знала и любила этот город так, словно родилась в нём.
Особое впечатление на Дину произвела Киево-Печерская лавра — один из древнейших монастырей Руси, чья многовековая история словно застыла в каждом камне. День визита, впрочем, выдался на редкость невзрачным: тяжёлые тучи медленно плыли над головой, грозя в любую минуту пролиться дождём на головы беспечных горожан. Но двум экскурсанткам было не до погоды — они увлечённо переговаривались, не замечая ни облачности, ни прохладного ветра с Днепра. Ирина на минуту замолчала, позволив гостье осмотреться и прийти в подобающее восхищение перед старинными кирпичными стенами, хранящими память веков. Затем произнесла тихо, но с торжественностью, которая подобало месту:
— Лавра по праву считается важнейшей православной святыней, третьим уделом Богородицы. Находится практически в центре мегаполиса, на высоком правом берегу Днепра. Занимает два холма, разделённых глубокой ложбиной, спускающейся к широкой реке. В Ближних и Дальних пещерах покоятся мощи православных святых. Но есть и захоронения мирян — например, могила Петра Столыпина.
Не успела она договорить, как из-за туч буквально на мгновение выглянуло солнце, ослепительно вспыхнув на позолоте куполов. Словно небо решило подкрепить её слова собственным свидетельством. Толпа паломников и туристов разом ахнула — и замерла. В этот момент раздался бронзовый звон колоколов Большой колокольни — глубокий, пронзающий сердце, от которого у Дины перехватило дыхание. Восьмигранная четырёхъярусная башня с позолоченным куполом, окружённая прилегающими церковными строениями, стояла настоящей русской красавицей — величавой, спокойной, нерушимой. Ирина, прекрасно понимая состояние Дины, продолжила:
— Высота колокольни — девяносто шесть с половиной метров. Стены первого яруса в толщину почти восемь метров. На ней тринадцать колоколов, общий вес — шесть тысяч пудов. Среди них Успенский — тысяча пудов!
Дина слушала, затаив дыхание, и поражалась обширности познаний своей новой родственницы. Кто бы мог подумать, что эта молодая весёлая женщина, ещё вчера травившая анекдоты в поезде, хранит в себе столько знаний о святых местах? Поднялись на обзорную площадку. Оттуда взору предстал вечный огонь — громадная чаша, а рядом бронзовая женщина с мечом и щитом, символ мира. Стояли молча минут двадцать. Дина смотрела во все стороны широко открытыми глазами, стараясь удержать в памяти каждую деталь — каждый шпиль, каждый купол, каждый изгиб Днепра внизу. Затем не спеша спустились вниз.
— А сейчас я покажу тебе знаменитый Андреевский спуск, — сказала Ирина. — Один из старинных путей, соединяющих Верхний город с торговым Подолом.
— Ого, какой он огромный! — непроизвольно вырвалось у Дины.
— Пролегает от Контрактовой площади до Десятинной и Владимирской улицы. По сути — музей под открытым небом, одна из главных достопримечательностей столицы. Вдоль дороги — художественные галереи, выставки, театры, мастерские, сувенирные лавки.
Девочку, кроме маленького волжского городка нигде не бывавшую, захлёстывали эмоции. Время летело незаметно, растворяясь в потоке впечатлений, каждое из которых могло бы стать содержанием целого дня. Однако в гостях хорошо, но… пора и честь знать. Да и каникулы подошли к концу. Всю поездку к брату и киевские впечатления Дина решила описать в дневнике — для этого купила большую общую тетрадь и, почти не задумываясь, выплеснула в неё вновь обретённые знания. С этого и повелись её регулярные записи, в которых она впредь просто общалась сама с собой, восполняя накопившийся душевный вакуум. Тетрадь оказалась надёжнее любого собеседника: не перебивала, не осуждала, не спешила уйти по своим делам.
Игорь проводил сестрёнку до железнодорожного вокзала, помог приобрести билеты, обнял на перроне — и неожиданно разревелся. Взрослый мужчина, выпускник Ленинградского университета, стоял на перроне и плакал, словно ребёнка провожал.
— Ты приезжай к нам ещё. Я скучаю по тебе… и по Юрке. Приезжайте как-нибудь вместе… и мамку с собой прихватите.
Растроганная пятнадцатилетняя девочка до Москвы ехала одна. Впрочем, в те времена жизнь казалась значительно менее опасной, чем после развала советской империи — когда поезда, вокзалы и сама возможность вот так, беззаботно, отправиться в одиночное путешествие превратились в нечто вроде утраченной иллюзии. Добралась до столицы без каких-либо проблем, от корки до корки успев прочитать взятую с собой книгу Каверина «Два капитана». С Киевского вокзала на метро доехала до Ярославского, купила на деньги брата билет до своего города и села на лавочку в зале ожидания.
До отбытия поезда оставалось целых три часа. Дина бесцельно озиралась по сторонам, разглядывая спешащих пассажиров и прислушиваясь к объявлениям по местному радио. Рядом оказалась довольно высокая, но стройная девушка года на три-четыре постарше. В жизни, говорят, бывает такое — родственные души чувствуют друг друга с первой минуты. Девчонки встретились глазами, взаимно улыбнулись, и одна из них представилась:
— Я Катя Москалёва. А тебя как зовут?
— Дина Семёнова.
Как-то сразу завязался абсолютно непринуждённый разговор — о музыке, книгах, учёбе, друзьях. Правда, о друзьях рассказывала в основном Катя, а Дине на эту тему сказать оказалось нечего. Надёжных подруг она не приобрела ни в классе, ни в школе. Скорее, наоборот — с самого начала обучения столкнулась с необъяснимой травлей со стороны одноклассников. Или, как нынче модно говорить, с буллингом. Слово новое, а суть старая, как мир: коллектив нашёл козла отпущения и не упустил случая.
В голове невольно возникали грустные мысли: разве виновата она в том, что родилась с плохим зрением? И отчество Адольфовна она ведь тоже не сама выбирала. В те годы имя Адольф ещё не успело окончательно стать проклятием, но в школьном дворе и без того хватало поводов для издёвок — толстых очков на пол-лица уже достаточно. Но это было лишь полбеды. По-настоящему тяжело воспринималось другое: никто не хотел с ней дружить. Некому было излить душу, поплакаться в жилетку. Хорошая успеваемость по всем предметам только отталкивала не очень старательных учеников, добавляя им какой-то завистливой злобы — мол, отличница, выскочка, зазнайка. А первоклашке просто хотелось общения. Даже мама, самый родной человек, не могла заменить подружки-погодки — с ней можно пошептаться о вещах, в которых взрослые «ничего не понимают». Тем более что Маргарита Борисовна, будучи директором картинной галереи, целые дни проводила на работе, оставляя на попечение дочери младшего брата Юру. А он нуждался в постоянном внимании и заботе. Так что к очкам, отчеству и травле прибавилось ещё одно бремя — роль няньки, навязанная обстоятельствами, а не склонностью.
Издевались, впрочем, не только над Диной. Жажда унижения тех, кто не может ответить, ненасытна — как и любая другая жажда, утоление которой лишь разжигает её. Дина давно заметила: чаще всего нападают те, кому дома достаётся. Мальчишка, которого отец вечером избивает, наутро ищет того, кто слабее, — и находит. Вчерашняя жертва сегодня становилась палачом — круг замыкался, и разорвать его, похоже, способен не каждый. Дина поняла это сама, без учебников, наблюдая за одноклассниками изо дня в день. Жертвой мог стать любой — не обязательно очкарик с нелепым отчеством. Просто тот, кто не сможет ответить. Физический недостаток — лишь удобный повод; при его отсутствии агрессоры найдут другой. Девочка видела, как находили.
Хуже всего приходилось не самим жертвам — тем, кто стоял рядом. Ученица замечала это по своим одноклассникам: те, кто не участвовал в травле, но и не вмешивался, ходили с потухшими глазами. Они боялись оказаться следующими — и потому молчали, а молчание съедало их изнутри. Некоторые, не выдержав, присоединялись к нападавшим — не от злости, а от страха. Это был самый понятный, хоть и постыдный инстинкт самосохранения. Другие просто отворачивались — и потом не могли смотреть в зеркало. Ребёнок, который день за днём смотрит, как издеваются над его одноклассником, и не может ни вмешаться, ни убежать, получает рану не меньшую, а порой и большую, чем сама жертва. Это Дина знала наверняка — потому что сама была и жертвой, и таким вот свидетелем, и разницы между двумя ролями почти не чувствовала.
Взрослые, как водится, были заняты. Учительница видела — откровенно видела — и отворачивалась. Мама целыми днями пропадала на работе. Брат далеко. Дина замкнулась в себе, не ища поддержки ни у кого. То, что она испытывала каждодневно, выдержит не каждый взрослый. Но душа её не черствела. Сочувственно, без тени злорадства смотрела она на то, как страдали и другие. Толстых мальчишек в классе шайка издевателей колола иголками, а маленького, щуплого Алексея Крайнова силой запихивали в парту — туда, где должны помещаться только учебники. Многие дети сломались под этим непосильным давлением. Но Дине повезло. Забегая вперёд, можно сказать: спасли её от серьёзнейших душевных травм восточные единоборства.
Легко понять душевное состояние девчонки-подростка, которая — пусть на несколько часов — встретила взрослую девушку, не пытавшуюся возвыситься, унизить или уколоть. Для Дины, привыкшей к тому, что любой контакт оборачивается болью, это было само по себе чудо. Минуты летели одна за другой, словно птицы, уносящиеся в осеннее небо. Но Дина не замечала времени — так поглотили её новые впечатления и встреча с Катей. Однако судьба распорядилась иначе: внезапно объявили посадку на поезд подруги. Обмен адресами, тёплые объятия, словно между давними подругами, и Катя, с влажными от эмоций глазами, умчалась к своему вагону, крикнув на прощание:
— Ты только обязательно пиши. Не забывай меня.
— Не забуду, — донеслось в ответ, когда поезд уже тронулся.
Оставшиеся полчаса Дина провела в каком-то полусне-полуяви. Впервые в жизни она ощутила, как это — иметь настоящую подругу: искреннюю, открытую, с которой можно быть самой собой. Эти мысли не покидали её и в пути домой. Первое, что сделала девушка по прибытии — села за письмо своей новой подруге. Переписка завязалась быстро и непринуждённо. Каждый день Дина с замиранием сердца проверяла почтовый ящик в надежде увидеть знакомый почерк. Все письма хранила бережно, под бельём, считая их чем-то глубоко личным, не предназначенным для чужих глаз. Но однажды почта перестала приносить вести от Кати... Неделя тишины, вторая... И наконец — конверт с родным обратным адресом, но чужим, незнакомым почерком.
Дина читала слова, и они не складывались в предложения. Сердце замерло в ожидании чего-то чудовищного, непоправимого. «Здравствуй, Дина. Пишет вам воспитатель общежития, где проживала Катя. Письмо ваше пришло 4.02.90, а в это время Кати уже не было в живых. Вот такое у вас и у нас горе…». Словно выстрел прогремел над ухом — и невидимая пуля прошила грудь насквозь. Дина впала в оцепенение: мозг отказывался принимать информацию, она ничего не понимала. Перечитывала снова и снова, надеясь уловить суть — и не могла. Строчки сливались, слова переворачивались, становились неразборчивыми, словно написанные на чужом языке.
«Поехали они в Тулу 2.02.90 домой, вместе с подругой Ниной Шайкиной. Приехали ночью, около трёх часов. Нина осталась на вокзале, а Катя вышла на привокзальную площадь — посмотреть машину. Спустя некоторое время вернулась с молодым человеком: прекрасно одетым, симпатичным. Подошли к Нине, и он спросил, куда ей ехать. Та ответила. Незнакомец предложил её подвести, по пути подбросив Катю до дома. А Нине нужно три часа ехать на автобусе. Несмотря на это, она отказалась. Словно почувствовала какую-то опасность, исходившую от молодого человека. Катя же решила ехать — не захотела сидеть на вокзале, дом-то совсем близко. Она и этот молодой человек ушли, а Нина, дождавшись автобуса, отправилась домой.
В воскресенье они должны были ехать из Тулы в Ангарск. Нину родители на своей машине привезли к Кате домой — билеты на обратный проезд поездом всегда оставались у Кати. Только тут и выяснилось, что Катя пропала. Бросились по подругам — потом в милицию… Оказалось, погибла она страшно: изрезаны все пальцы — видимо, ещё при жизни, — семнадцать ножевых ранений в спину, многие из них проникающие. Надругались над ней как над девушкой — по-дикому. А в довершение ко всему, завернув в одеяло, положили на автомобильную камеру, облили бензином и подожгли. Вот на сорок третьем километре шоссе и обнаружили обгоревший труп. Убийц до сих пор не нашли. Хоронили всем городом — слухи ходят самые разные и страшные, но то, что я написала вам, — со слов Нины, которая опознавала труп, и со слов милиции. Вот так по-страшному не стало Кати. Написала вам, чтобы вы не ждали больше от неё весточек и чтобы вы знали — может, больше не от кого узнать. Простите, если не так что сделала. До свидания. Людмила Дмитриевна Соколова».
