– Приходи завтра вечером к нам в клуб, – предложил я. – Я договорюсь, чтобы тебя пропустили.
– Не надо. В смысле, что договариваться не надо – меня там помнят. В прошлой жизни я часто там бывала. Знаешь, по твоей логике получается, что моя терапия – бывать в тех местах, которые я любила раньше.
– Возможно. Так есть вероятность вновь собрать себя по кусочкам, – и я впервые улыбнулся.
– А в чём тогда твоя личная терапия? – спросила она, тем самым поставив меня в тупик.
– Наверное, понять «состояние перехода». Монах, живущий вне монастыря, – это как призрак, существующий в материальном мире среди живых людей. Мне надо определиться, на какой стороне я хочу быть, – сказал я и задумался над своими же словами.
Действительно, не зря говорят, что каждый в этим мире – Учитель, и каждый – ученик. Мы все постоянно меняемся ролями в зависимости от обстоятельств. Мы с Лилит как будто стояли над большой пропастью, но на разных берегах обрыва. И у каждого из нас был выбор – прыгнуть вниз или протянуть друг другу руки, проложить невидимый спасительный мост, как параллель между двумя мирами моего и её одиночества.
Глава 3
Этим вечером в клубе было не так много народа, как по пятницам или выходным. За ди-джейским пультом стоял Юра. Я уже выполнил свою основную часть работы и сидел за барной стойкой, слушая его сет. Мне очень нравилась музыка, которую он играл. В этом мелодичном техно иногда появлялись жёсткие биты и казалось, что эта музыка заставляет сердце биться быстрее и имеет какой-то медитативный эффект. И это на самом деле было здорово! Время перевалило за полночь, и я понял, что сегодня Лилит не придёт. Но, быть может, это и к лучшему. 30
Мне вообще было сложно объяснить самому себе, почему я продолжал думать о ней после нашей встречи и прокручивал в памяти всё, что она говорила. Я не смотрел на неё, как на женщину, точнее, она была для меня чем-то большим – заблудшей душой, которую нужно было спасти. Моё желание не имело никакого сексуального подтекста, оно исходило именно из глубины моей души и являлось Практикой Безграничного Сострадания. Лилит не оставила мне номер своего телефона и я не знал, где искать эту странную, не похожую на других девушку, но почему-то был уверен, что рано или поздно она сама меня найдет. Я ей верил, ведь она обещала придти…
***
Когда работа заканчивалась и клуб был абсолютно пустым, а всё оборудование отключено и разобрано, я возвращался в свою комнату, принимал душ и садился за ноутбук, продолжая вести свой электронный дневник. Обычно я просто описывал свою жизнь – события настоящего времени или воспоминания о пребывании в ашраме. Как и Лилит, я нуждался в общении, но мне было проще излить свою душу компьютеру – он заменял мне психотерапевта. Возможно, все эти записи-откровения-воспоминания помогали мне разобраться в себе и проследить путь трансформации. Личность зреет с годами, поэтому совершать ошибки – это естественно.
На жизнь человека влияют 3 вещи: рождение, воспитание и общение. Несмотря на то, что в прошлом мы наделали всяких глупостей или получили дурное воспитание, мы можем изменить свою жизнь через общение с Учителем. Я был уверен, что если уйду жить в ашрам и буду постоянно находиться среди других брахмачари – братьев по вере, это изменит моё сознание и мою жизнь, а моё сердце станет мягче. У меня развилось такое сильное желание стать брахмачари, что я не могу описать словами. Я уже говорил, что меня часто предавали, и мир повернулся ко мне не самой лучшей своей частью. Мне не удалось достичь понимания с близкими людьми, я никому не был нужен и чувствовал себя ничтожеством, не заслуживающим любви. Но с приходом в ашрам всё изменилось: нигде мне так не были рады, и нигде я не чувствовал себя таким полезным. Родители по-прежнему требовали, чтобы я оставил, по их мнению, опасную секту.
В те годы я встретил столько сильных, целеустремлённых личностей, которые под руководством Учителя бескорыстно стремились к помощи людям. Я был уверен, что Учитель и есть та единственная душа, которая действительно способна спасти подобных мне. Учение, которое он дал, могло сделать людей богами и святыми, и оно, несомненно, подтверждало и превосходило современные научные знания. У Учителя была особая миссия – воспитать новую расу людей, обладающих другой энергетикой, сверхъестественными способностями и зрелым сознанием. Наш ашрам назывался «Место Пути», и считалось, что есть духовный Путь длиною в жизнь, и есть Место – особая точка, в которой ты на какое-то время останавливаешься для познания этого Пути, и точка эта отгорожена от мира стенами ашрама. Если ты начал однажды практику Пути, её невозможно прервать. Если кто-то уходил из секты, на пластинке его духовной жизни просто нажималась пауза. Сколько бы человек ни находился в состоянии паузы, рано или поздно он всё равно бы продолжил практику Учения – не важно, монахом или мирянином, в секте или сам по себе. Истина в том, что нельзя аннулировать полученные посвящения и вернуться в своё прежнее состояние. Нет, ты уже никогда не станешь таким, как прежде – ты будешь другим! Те, кто жили в ашраме с самого начала его возникновения, были близки к таинству Учения. В то время, как другие люди стремились к славе, сексу и деньгам, мы пребывали в поисках внутреннего Ясного света, находили прибежище в безмолвии и держали истину в своих ладонях – в виде книг нашего Учителя. 31
Учитель пришел на эту Землю, чтобы помочь нам подняться вверх, развить свою душу до такого состояния, когда целью и смыслом жизни становится не своё «Я», не свои личные страдания и проблемы, а стремление познать страдания и проблемы других людей, помочь им понять суть страданий, освободиться, направить их по Пути Учения. Это был трудный и сложный Путь победы над собой, ведущий нас к Абсолютной Свободе, Абсолютному Счастью и Абсолютной Радости. Считалось, что чем больше людей ты приведешь к спасению, тем лучше. Учитель говорил, что каждый человек, следовавший Учению, получит энергетическое освобождение и просветление души. А быть брахмачари – это миссия Спасителя, и в этом плане само понимание «брахмачари» сильно отличалось от традиционного, принятого в индуизме.
В ашраме мы соблюдали определенные заповеди, очень много времени уделяли медитации и чтению книг Учителя, пищу принимали один-два раза в день, а спали не больше пяти часов. Не все выдерживали такую практику, некоторые сильно «впадали в подсознание», то есть немного сходили с ума, становились абсолютно неадекватными. Хотя мне кажется, что у этих людей проблемы с психикой были изначально, ещё до вступления в секту. Кстати, по официальному утверждению, нашим Учителем разработаны особые методы, с помощью которых можно было не только определить, является ли человек святым или нет, но и вычислить его уровень «просветления». Для этих целей использовали диагностику на кроуноскопе (аппарате, позволяющем сделать снимок ауры) и специальном астральном проекторе, электроэнцефалографию головного мозга и особые практики. Считалось, что у адепта, достигшего окончательного Освобождения, мозговые волны должны вообще отсутствовать, а у святых – быть плавными и гармоничными. Свой ум мы успокаивали йогическими и медитативными практиками. Высшим посвящением было получить энергию непосредственно от Учителя. Передача могла происходить через взгляд, касание, мысль или произнесение мантры. По ощущениям это было похоже на инъекцию энергии, которую ты воспринимаешь, как внезапное озарение, инсайт. Эта передача энергии являлась исцеляющей для ума и тела. Считается, что она основана на теории квантовой запутанности – явлении из сферы квантовой механики субатомной плоскости. Простыми словами, это вера в то, что связь между двумя объектами, которые находятся на расстоянии, существует, и осуществляется она неизвестными каналами. Учёные считают, что человеческий мозг выступает в роли одной частицы, соединенной с другой частицей (мозгом другого человека). Результат такого посвящения зависел от того, насколько ментально подготовлен человек – получить настоящее просветление было дано далеко не каждому.
Все, кто становился брахмачари, должны были жертвовать – как утверждалось, не для секты, а для себя самого, поскольку мы жили в ашраме. Учение состояло из нескольких уровней доступа с практиками разной сложности, и это стоило денег. Считалось, что знания нельзя передавать бесплатно. Сумма пожертвований не указывалась – ты мог дать 100 рублей или пожертвовать свою квартиру, или же, если денег совсем не было, – работать на благо секты. Всё по возможности и твоему личному желанию. Но для мирян – женщин и мужчин, которые состояли в секте, была фиксированная оплата за каждую ступень обучения.
Сначала всё было хорошо. Я чувствовал себя нужным, счастливым и внутренне свободным, не замечая каких-то мелких «звоночков». А потом вдруг однажды пелена спала с моих глаз: я услышал откровенный разговор других лидеров секты (в «Месте Пути» была своя жёсткая иерархия) о деньгах, о дележе недвижимости, о том, что «Учителя надо заменить». Это стало для меня шоком. Буквально на следующий день началась вся эпопея с проверками, арестами, погромом нескольких филиалов секты и судебным процессом над Учителем, но вдаваться в подробности мне не хочется.
Я разочаровался в секте, точнее, в её структуре, но не в самом Учителе и Учении. История богата примерами, когда стайка каких-то паршивых людей портит идеальную систему, и мне казалось, что это именно такой случай. Я понимал, что в секту я больше не вернусь, так как не смогу разделять взгляды нового лидера, который, в отличие от бывшего блаженного и по-настоящему святого Учителя, был просто дельцом от религии, и его целью было не спасение людей, а набивание своего собственного кошелька. Тем, кто был готов остаться, этот псевдо-гуру обещал переход на новый уровень и прочие «ништяки», умело воздействуя на их самость, гордыню, то есть превознося над всеми остальными и объявляя «избранными». Тех, кто решил уйти, обвиняли в вероотступничестве и грозили расправой в случае обнародования реальной внутренней политики секты. Я был брахмачари 5 лет и понял, что дальше в этом ашраме не будет никакого продвижения, и лучше я не стану. Стать «избранным» такой ценой я не хотел, для меня это был шаг назад, то есть деградация.
Я где-то слышал, что в секте люди не взрослеют психологически и человек выходит из общины в том же возрасте, в каком туда попал. И все его знания не имеют никакого значения в настоящей жизни и могут быть полезны только внутри секты, но не за её пределами. Возможно, это зависит от конкретной организации. Я не люблю слово «секта», поскольку оно связано в сознании людей с негативом, зомбированием адептов и даже террористической деятельностью. Хотя вообще «секта» – это ответвление от основного учения, отделившаяся группа. Например, в японском буддизме около 8000 различных сект, то есть ответвлений, и это считается нормальным. Организация, которой я отдал 5 лет жизни и свое имущество, воспринималась мной именно как современное ответвление одной из традиционных мировых религий, и тогда я верил, что смогу достичь успехов в практике только с этим Учителем и в этом ашраме. «Место Пути» было моим домом на протяжении нескольких лет, но, наверное, любой птенец рано или поздно покидает свое гнездо и улетает в самостоятельный путь. Кто-то летит вверх, а кто-то разбивается о землю. Я хотел лететь дальше. И я хотел помогать другим, как наставлял меня Учитель. Начиная в этом мире деятельность по спасению душ, имеющих со мной глубокие духовные кармические связи, я должен был почувствовать в своём роде успокоение, словно я – птица. Учитель говорил, что нужно расправить крылья Свободы, и что всё есть Свобода, в то время как экзистенциальный философ Жан-Поль Сартр был убежден, что «настоящая свобода начинается по ту сторону отчаяния».
Отрицание и Отрешение – одни из ступеней на пути к Свободе, потому что они ведут к раскрепощению души. В любой духовной практике однажды наступает момент, когда человек думает, что ему лучше оставить свою обычную жизнь в обществе – если не насовсем, то хотя бы на время, и уединиться от своих родителей и друзей. Это происходит потому, что к этому времени мир, который видит и чувствует человек, достигший определенных успехов в духовной практике, отличается от мира обычных людей. Расхождения появляются не только в образе мышления, но и на бытовом уровне, и поэтому бывает достаточно трудно приспособиться к обычной прежней жизни. Если эти проблемы во взаимоотношениях с обществом будут накапливаться, есть опасность возникновения душевного расстройства. Человек будет всячески сторониться людей, чтобы избежать лишних вопросов в свой адрес или разочарования. В этот период необходимо отдалиться, пожить немного жизнью отшельника, чтобы собраться с мыслями и понять, что делать дальше – оставаться брахмачари и затем переходить в постоянное монашество, или же вести мирской образ жизни, пытаясь при этом всё же не уклоняться от духовной практики.
***
И вот теперь я монах, живущий и работающий в ночном клубе «SVOBODA/EXISTENCE». Нонсенс? Не думаю. Когда человеку кажется, что в его жизни всё идёт наперекосяк – это может значить, что в его жизнь, наоборот, пытается войти нечто чудесное. Просто моё очередное Место Пути теперь здесь.
События моей сегодняшней жизни плавны, быстротечны и, главное, многозначны. Казалось бы, что у одной и той же вещи имеется множество вариантов, другие стороны, несколько изнанок даже, я бы сказал. С одной стороны, жить в мире, где происходят подобные события, чрезвычайно интересно. А с другой – довольно-таки банально и скучно, потому что понимаешь – от этого ничего не меняется. Это как в старом кинофильме Федерико Феллини (не помню названия). А впрочем, все его фильмы похожи один на другой, и как-то сложно с первого раза досмотреть картину до конца. 32
По-настоящему близок и дорог мне только один человек – мой Учитель, остальные слишком заняты собственными демонами. Паломников «у врат зари», в смысле – моих бывших братьев по вере, я давно не видел. Вероятно, мы в разных континуумах, а по-настоящему мыслящие встречаются редко. Больше болтающих с самими собой… По правде сказать, поговорить с посетителями этого клуба мне было бы гораздо интереснее, чем с садху. Может, потому что ум у них больше не омрачен плановостью и страхами (и вообще я не очень доверяю «садху с детства»). Считаю, что, есть прекращение «состояния брахмачари» и переход в думающее состояние. Именно об этом переходе я говорил Лилит. Кстати, сколько же дней прошло с момента нашей встречи? 33 нет падения
Когда-то давно Учитель передал мне Практику Призывания Родственной Души, но я никогда ей не пользовался по назначению. Смысл был в том, что в момент глубокой медитации ты настраиваешься на вибрации определенного человека и как бы подключаешься к его тонкому телу, и тем самым призываешь в свою реальную жизнь. Считается, что после этой практики нужный человек появится в течение ближайших трёх дней. Я решил попробовать.
***
По уже сложившейся традиции я сидел в баре и слушал игру Юры, клубная программа подходила к концу. Моя практика сработала, правда, странным образом. Записку от Лилит мне передал Стася, а ему, в свою очередь, отдал охранник на входе.
«Привет! Извини, что я тогда не пришла. Я просто испугалась… Я стояла буквально на пороге клуба и боялась сделать шаг вперёд. Может, я пока ещё не готова к такой терапии и не могу возвращаться к нормальной жизни, потому что не верю в успех, и что всё будет снова хорошо? Как ты думаешь? Если это возможно, я хочу прийти в клуб, когда никого не будет, днём. Чтобы снова посмотреть на эту красную лестницу, на стены (там, кстати, где-то наверняка висит и моя фотография среди бывших близких мне людей). Я не могу пока что находиться там, где меня знали раньше… Сразу осуждающие взгляды или унижение, жалость… Я просто всё это уже проходила, к сожалению. Люди, которые казались мне близкими друзьями, смотрят и либо в ужасе отводят глаза, либо делают вид, что ничего не произошло, но потом я слышу их разговоры между собой, что я шизофреничка и сбежала из клиники… Это очень больно… Слова обладают силой, которая может разрушать. Внутренние чувства находят выражение во внешности, телесности. Мы живём в мире, где тело важнее, чем душа. И когда говорят что-то плохое о твоём теле, на самом деле убивают душу. Тело – лишь прикрытие, за которое мы цепляемся. Позвони мне! Поговори со мной! Позови меня!»
Перечитав её послание, написанное корявым почерком, несколько раз, я видел только одну фразу: «Спаси меня!», хотя таких слов в письме не было. Сделав Юре знак, что отлучусь на время, я вернулся в свою комнату, чтобы позвонить Лилит. Было почти 5 часов утра, но я решил, что откладывать нельзя. Мой голос почему-то дрожал. Может быть, я боялся, что она умерла? Но она ответила сразу же.
Голос её казался уставшим и безжизненным, но когда она поняла, кто звонит, то как-то сразу воодушевилась, по крайней мере, так мне хотелось думать. Мы проговорили минут десять, и я пообещал, что позвоню ей днём, и что сейчас мне нужно закончить работу, а ей – постараться уснуть. Внутренние демоны отчаяния меня больше не терзали. Я знал, что завтра (вернее, уже сегодня) я точно увижу Лилит. Мне казалось, что на самом деле у нас с ней много общего, но объединяющие нас вещи – не на поверхности, а где-то в глубине наших душ. Почему так – не знаю. Просто чувствовал это. Так же, как чувствовал: увижу ее, поговорю с ней – и всё изменится. Что именно изменится, я тоже не знал.
Когда вечеринка закончилась и все разошлись, я закрыл двери клуба изнутри и стал бродить вдоль стен, пытаясь отыскать фото, о котором говорила Лилит. Я не сразу её узнал, она была другой – живой, с блеском в глазах. В ней чувствовалась энергия жизни, сейчас полностью утраченная. Она стояла в окружении подруг и была самой эффектной на их фоне и уверенной в себе. Возможно, эту уверенность ей придавало балетное воспитание или бокал шампанского, который она держала в руке, но, вне всяких сомнений, на той фотографии она была . Моей миссией стало вернуть Лилит в её прежнее до болезненное состояние. Подобные люди просто так на Пути не встречаются. Мы с ней были связаны особыми кармическими узелками и, возможно, спасая её, я спасал таким образом и самого себя. «балериной- (её настоящее имя)»
Брахмачари всякие бывают. Есть «пламенные борцы» (почти плазменные), есть «угомонившиеся» и есть отступники. А проповедовать и насаждать свою веру, как говорится, не сложно. Видеть бы в человеке «желающего счастья», то есть дживу. Тогда никаких омерзительно-презрительных «покайтесь, а не то переродитесь карликами и троллями», не будет. Мой Учитель говорил, что каждый человек в нашей жизни и каждая ситуация так же являются для нас Учителем и могут быть использованы для постижения Учения и обретения Просветления. Я думаю, что у нас с Лилит было чему поучиться друг у друга, несмотря на то, что мы такие разные. Брахмачари сексуально ограничен (даже мысленно), но зато имеет глоток трансцендентности и в идеале должен уметь либо сублимировать свои желания, либо вообще не принимать их во внимание. По причине отсутствия обязательств танцовщица, наоборот, воплощает аспект свободы, связанный с возможностью совершения действий, направленных на соблазнение мужчин, но за это не имеет свободы от обязательств (я имею ввиду, что мужчины, которые смотрели go-go шоу, расценивали её поведение абсолютно однозначно и всеми способами навязывали своё общение). Но …я был . И она тоже была . И оба мы могли стать созависимыми друг от друга в дальнейшем общении, и при этом каждый из нас – глубоко зависимым от собственных демонов (аскетизм и причастность к Учению – у меня, и погружение в болезнь и нежелание вытащить себя из цепких рук депрессии – у неё). 34 другой другая
Но какова вероятность, что нам под силу «вернуть друг другу нас прежних»? Быть может, это ещё один миф? Радикальные перемены в психике сами по себе не происходят. Здоровье и психику уже не вернуть. Ни я, ни она никогда не станем прежними. Лилит, например, может уйти в ремиссию, но полностью от своих проблем с головой на фоне нездоровых отношений с едой ей не избавиться уже никогда. Так же я понимал, что тот, кто однажды оказался в секте, навсегда останется человеком, побывавшим в секте. И кто однажды пережил серьёзное расстройство пищевого поведения, граничащее, возможно, с другим психическим заболеванием, так же навсегда останется человеком с нервной анорексией и суицидальными попытками в анамнезе. Я был зависим от идеологии и харизматической личности Учителя. У Лилит пищевое расстройство стягивало на себя всё внимание, уводя на второй план остальные части её личности. Созависимые люди – это те, кто патологически привязаны к зависимому. Это мы друг для друга… Как я уже говорил, нас связывали особые кармические узелки, и наша встреча и дальнейшее общение или отношения – это уже не мой или её выбор, а выбор Высших сил. Наши с ней Пути пересеклись в одном Месте, но никто не знает, что ждёт нас дальше.
Глава 4
Я спросил у Юры, можно ли пригласить в клуб знакомую, чтобы она пришла чуть раньше, до начала вечеринки.
– Вообще без проблем! Лишь бы она твоей работе не мешала, нужно всё успеть подключить – сегодня у нас будет несколько ди-джеев выступать, помимо меня. На самом деле уже все в курсе про твою странную девушку: охранник рассказал Стасе, ну а он – мне, – Юра улыбнулся. – Я сразу понял, о ком речь. Раньше она у нас часто бывала, но года два точно не появлялась.
Юра не стал спрашивать подробности, равно как и посвящать меня в какие-то слухи, касающиеся Лилит, и за это я был ему благодарен. Чтобы вы понимали, Лилит действительно внешне выглядела не совсем адекватной, то есть она могла казаться вполне нормальной, а потом вдруг неожиданно заплакать или «зависнуть», погрузившись в себя и не реагируя на происходящее вокруг, или, наоборот, болтать взахлёб, без остановки, как одержимая. Надо ли говорить, что на людей она производила странное впечатление, а её крайняя худоба пугала ещё больше. И в этом мы с ней были похожи – когда я выходил из ашрама, облачённый в монашескую одежду, характерную для членов нашей секты, люди тоже сторонились меня, как прокажённого или умалишённого. В своём роде и я, и Лилит на собственном опыте ощутили, что значит быть изгоем общества, не таким, как все.
Сейчас я уже немного освоился в обычном мире и люди меня не пугали, но для Лилит быть в центре внимания всё ещё оставалось проблемой, ей требовалось время для принятия себя и понимания своего места в обществе. А пока что она чувствовала себя маленьким беспомощным котёнком, оказавшимся внутри стаи бродячих собак, и не была готова посмотреть в глаза своему страху.
Я позвонил ей и сообщил, что буду ждать её на входе в клуб в 18.00, и в этот раз она пришла.
– Знаешь, я сожгла все свои старые фото, – сразу же сказала она. – Покажи, где я? Покажи мне прежнюю меня, пожалуйста.
Я понял, что она хотела увидеть своё фото с бывшими подругами на стене клуба. Лилит очень долго разглядывала снимок и потом вдруг неожиданно спросила:
– Как ты думаешь, куда делось моё счастье?
– Оно так же внутри тебя. Всё внутри нас самих! Тебе нужно просто найти себя, понимаешь? Однажды ты себя потеряла, и теперь придётся собирать себя заново, по кусочкам. Но у тебя обязательно получится!
– Ты правда так думаешь?
– Я в этом уверен!
Потом Лилит некоторое время ходила по клубу от стены к стене и от столика к столику, изредка прикасаясь пальцами к каким-то вещам и как будто что-то вспоминая. Мне показалось, что на мгновение её лицо даже озарила улыбка.
– Скоро откроется бар и мне тоже нужно будет работать. Если хочешь, можешь подождать здесь или у меня в комнате, – предложил я ей.
Лилит сказала, что останется в чилл-аут зоне, чтобы никому не мешать.
Когда я начал свою работу, пришли Паша и Саша. Обычно они сами ставили нужную музыку, которая играла фоном до начала клубной программы. В этот вечер посетителей в баре почти не было, но Паша сказал, что ближе к ночи будет ажиотаж и выступление сразу пяти ди-джеев. Закончив подключение оборудования на сцене, я пошёл в соседний зал, чтобы проверить, как там Лилит, и очень удивился, увидев её спящей. Свернувшись клубочком, она уснула на диванчике в зоне чилл-аута, будить её я не решился и просто сел напротив в ожидании, когда она проснётся. На самом деле даже если бы сейчас пришли посетители и обнаружили здесь спящую Лилит, то никто бы не удивился. Обычно можно было встретить уставших клабберов, которые прилегли отдохнуть, но под утро.
Вообще в чилл-аут зоне иногда собирались странные люди. Я нередко видел здесь одну девушку, которая сидела всю ночь перед раскрытым ноутбуком и набирала какой-то текст в такт музыке. Причём ни люди, ни шум её не отвлекали, а, наоборот, казалось, способствовали эффективной работе. Ребята из бара сказали мне, что это известная писательница, и она приезжает сюда в поисках вдохновения. «Она даже проводила у нас в клубе презентацию своей книги, потому что в её романе тоже говорилось о музыке и о свободе, – пояснил Саша. – Она каждый раз пьёт грейпфрутовый сок со льдом и просит, чтобы её никто не трогал. Она ищет уединение в стенах ночного клуба, и это по меньшей мере забавно. Но, наверное, все писатели немного чокнутые. У неё ещё какие-то общие друзья с Юрой». Вспоминая об этом, я и сам не заметил, что прошло уже достаточно времени. Лилит проснулась и сказала, что готова сегодня сделать еще один шаг в прошлое и остаться в клубе, но ненадолго. Я отвёл её в бар и обещал быть рядом в перерывах между работой.
Паша оказался прав – сегодня в клубе действительно был аншлаг, несмотря на будний день. Я постоянно менял свет и запускал с флешки видеоряд на экране сцены, время от времени подходя к Лилит, чтобы убедиться, что у девушки всё в порядке. Она, как мне казалось, чувствовала себя вполне комфортно, но на танцпол не выходила. Сидела всё так же в баре и пила диетическую колу. Я не стал спрашивать, встретила ли она кого-то из своих знакомых, но заметил, что Стася с ней поздоровался и она кивнула ему в ответ.
Разговор по душам с Лилит в этот раз не мог состояться ввиду моей загруженности, пока шло выступление ди-джеев, да и она говорила, что вскоре уйдёт. Но я так же знал, что сегодня она сделала ещё одну важную попытку самоидентификации и принятия, возможно, благодаря моим стараниям.
***
Я долго не мог уснуть, смотря то на светящийся в темноте монитор ноутбука, то в сторону двери, отделявшей пространство моего мира от другой жизни – жизни завсегдатаев «SVOBODA/EXISTENCE», и разделяющей меня и Лилит. Я снова решил написать что-нибудь в своём дневнике из воспоминаний о прошлом.
Первое время жизни в ашраме я никого не хотел видеть и никому не доверял. Тошнотворно. Вывод? Доверял только себе и Учителю. Мне казалось, что все вокруг наслаждаются, а я – страдаю. Что у меня может быть общего с людьми? У меня было всё для внутреннего счастья и я ни в чём не нуждался. А всей-то нужды в материальном мире – заработать денег для оплаты жилья, еды, одежды. Ну как это называется? Не иронично ли? Заорганизованность, удушье, скука… Хотелось просто жить, дышать и думать. Как бы два меня: один сонный, забывшийся – участник, за которым я наблюдаю, а второй – отстранённый, сам в себе, неуязвимый и не узнанный.
Я решил ничего не есть неделю и почти не пить, чтобы ещё больше почувствовать себя монахом. Была такая слабость, и холодно жутко. Сидел под двумя одеялами. Учитель тогда сказал, что крайности не допустимы, а отказ от еды и воды – прямой путь к смерти. Но смерть мало что меняет, потому что тело перерождается вновь и вновь.
Я очень люблю осень. Холодно и свежо. Ясность. Вечером ложусь спать, а темнота звенит. Такое впечатление, как будто входишь в какое-то высокочастотное состояние. И оно действительно что-то сжигает ненужное внутри – я чувствовал обновление. В ашраме у меня было много свободного времени для практики Учения – этого внутреннего вглядывания мне не хватало в мирской жизни. Люди обычно откладывают решение проблем на потом. Но ведь так можно никогда и не перейти в мир процветания. Меня интересует, каким вообще образом может произойти качественный скачок, и вообще, возможно ли это? И где достать «паспорт в Нирвану»?
Осень закончилась, а вместе с ней начинают трескаться от мороза мои мифические хрустальные шарики, кружащиеся в пространстве. Я смотрел на небо и понимал, что ни пространства, ни этого самого неба не существует. Когда ударили морозы, я стал обувать ботинки на босую ногу, чтобы вместе с холодом в моё тело вселялось нечто неопределённое. Все, кто видел, были в шоке! Учитель снова сказал, что я бросаюсь из крайности в крайность и никак не могу успокоить свой ум. Я молчал, как рыба. Не хотел ничего. Не видел смысла вообще что-то делать для кого-то и, тем более, для себя. Как сказал Дхритараштра, «никто не может остановить неумолимое время». Что до моих родителей, то мне казалось, что они «маразматеют» понемногу – отличный материал для исследований и предостережений. Мне оставалось просто любить их. В них я видел много подводных камней, которые подстерегали бы меня, не будь их рядом. Спасибо им! 35
Чтение книг Учителя было для меня, как наркотик. Что хорошо, так это то, что книги большие и я буду читать их всю жизнь. Конца и края не видно, да я и не хотел этого видеть. Погружался в какие-то переживания, как в джунгли, в цветник. Есть аргументы, но они не удовлетворяют сердце. Так зачем же нужен ум?
Помню, как в наш ашрам попал N. – он недавно ушёл в монахи. Молодой парень, но что-то как бы сломалось, нет свободы. А что главнее свободы? Свобода – это когда никто никому ничего не должен. Нет обязательств. И её достижение возможно только когда живёшь рядом с личностями, которые сами не терпят обязывать кого-либо и ценят и любят свободу сильнее всего на свете. А если таких людей рядом нет, то единоличное поддерживание этих принципов приведёт к неминуемому прессингу со стороны всяких демонов. Или, говоря другими словами, свобода – это естественное, изначальное, трансцендентное состояние, которое не омрачено никакими ограничениями. Ни по желаниям (боязни их желать), ни по способностям. И ещё настоящая свобода, я считаю, – это творческое состояние, когда любое действие является созидающим и приносит радость. Вот так, я боюсь. Безмолвие и праздность – вот два бубенчика моего джокера. Безмолвие – в смысле, неопределённость.
Всё потихоньку становилось хуже и хуже. И это было хорошо. В этом я видел свой прогресс в практике Учения, но я ошибался… Можно сказать, я влип. Одновременно я очень страдал и очень наслаждался. А в результате – ноль. Ничего не хотел снова менять. Никуда не хотел больше ехать. Думал, что мне и тут фортово. Мне не страшно. Я доволен, так чего же мне хотеть? Всё и так волнует, тревожит, манит. Всё то же пространство, всё те же хрустальные шарики в моих медитациях. Квадраты разбиты на квадратики. Одни – черно-белые, другие – с переливом. Иногда, если присмотреться, цветным. Между ними – правильные геометрические фигуры и плоскости. Там можно заблудиться. Очень тихо, но я слышал музыку – сложные построения, похожие на шум. Дух захватывало. Это моя родина. Моя планета…
Примерно в таких метаниях провел я свой первый год в ашраме. Помогло ли мне это? Продвинулся ли я каким-то образом на своём духовном пути? Познал что-то или открыл для себя? Я пока не нашёл ответ на эти вопросы, хотя и так знал, что ответ всегда был во мне, он никуда не исчезал и ниоткуда не появлялся.
А что в итоге сейчас? Я странно обленился. Стал ложиться спать прямо в джинсах, как ковбой. Жутко сознавать этот факт, it’s true! Иногда не ем весь день (control the mind) и ложусь спать после ночной смены в клубе, но под утро снова встаю, картинки рисую, мантру читаю. Тихо так, хорошо, пространство со всеми деталями будто прозрачным становится. Мне опять начали сниться интересные приключенческие сны. Видел трехэтажный замок, который часто появлялся в моих снах ранее. Но теперь он уже обветшал и как будто я туда возвращаюсь спустя много веков, и мне его возвращают. На верхнем этаже что-то типа художественного музея, как Эрмитаж. И очень прикольно было узнавать вещи, которые давным-давно я собирал в коллекцию, тоже сильно постаревшие. Я там всё осмотрел. Создалось впечатление, что я туда прибыл с другой планеты и был крайне удивлен, что что-то сохранилось. Вот такой вот необычный сон. 36 37 38
Ещё я заметил, что у меня нет чётких предпочтений. Даже иногда теряюсь, когда возникает необходимость спланировать день. Имею ввиду, что не могу определить, какое же время суток наиболее любимое. Нравятся и ночь, и сумерки, и раннее утро, и позднее, и день. Можно было бы остановиться на том, чтобы вообще не спать. Но вот незадача – я и спать люблю. Так что я в растерянности. Единственное предпочтение – видеть поменьше двуногих. Мало кто из людей доэволюционировал до состояния «неважности» – а только их и принято лицезреть. Я вспомнил, как однажды познакомился с психоаналитиком. То, что она задвигала, – полный бред. Так плоско, всё на уровне логики. А почему одно событие является следствием другого, ни объяснить, ни понять не могла. Так есть ли между ними связь? И единственным критерием остается «нравится» – «не нравится». Наука! Если я что-нибудь говорил, ей казалось или сентиментальным, или фанатичным. Как я устал от балбесов! Но мне, по правде сказать, иногда нравится такая самонадеянная тупость. Когда люди считают себя страшно умными, а всех остальных – глупыми… Вот кстати, она убеждала меня, что любая секта противопоставляет себя обществу, типа что члены секты спасутся, а остальные – нет. Но наш Учитель никогда такого не говорил и тем более запрещал нам даже в мыслях допускать, что мы возвышаемся над всеми остальными, потому что практикуем Учение.
Учитель являлся основоположником теории Неизменяемости. Претерпевают изменения только представления о нас самих. Если найдешь себя – достигнешь вечной жизни. Вечность неизменяема. Счастье есть. По сути, сейчас это основной философский вопрос для Земли: теория Абсолюта или теория Трансформации. Но по отдельности они обе не верны. Как повторял Учитель, нельзя бросаться из крайности в крайность! Или, как сказал один мой друг, не будем бить в барабаны, будем делать все тихо, как ниндзя. 39
Интересно, о чём думает Лилит? Что её тревожит? Возможно, когда она придёт в следующий раз, сама расскажет об этом. И я решил, что стану записывать в свой дневник и её мысли тоже – это поможет мне разобраться в её внутреннем мире и проследить происходящую с ней трансформацию. Чем больше я общался с этой девушкой, тем больше понимал, что между нами действительно много общего. Просто чувствовал это. Так же, как чувствовал: увижу ее, поговорю с ней – и все изменится. Что именно изменится – я конкретно не знал, но время покажет. Мы смотрим на мир не только своими, но и чужими глазами. И иногда нужно просто посмотреть на свою жизнь со стороны. И … увидеть
***
Лилит первая вышла на связь. Прислала сообщение в тот момент, когда я собирался погрузиться в медитативную практику.
«Приглашаю тебя на прогулку, хочу показать красивые дома», – написала она. Коротко и ясно. До работы оставалось целых четыре часа, и я принял её приглашение.
Она ждала меня на углу улицы и казалась не такой бледной, как обычно. Увидев меня, она улыбнулась, и я подумал, что действительно каким-то образом потихоньку вытягиваю её из депрессии.
– А откуда ты вообще знаешь столько об истории города? – поинтересовался я.
– Моя бабушка по маминой линии – историк и написала несколько книг. Бабушка рассказывала, что мы принадлежим к старинному польскому дворянскому роду. У моих предков в другом городе была своя усадьба с оранжереей и большой библиотекой, в которой хранились не только ценные книги, но и домашний архив. У моего дяди дома есть мебель из родовой усадьбы и несколько старинных картин, которые он получил в наследство, а маме достались предметы из саксонского фарфора (часть сервиза и статуэтки), а также комплект фамильных украшений из золота. Бабушка нашла в архивах фото усадьбы. Когда я была маленькой, мне нравилось их рассматривать. К дому вела широкая въездная аллея, а сам дом был поделен на две половины. В усадьбе устраивали пышные балы, где собирались именитые гости. Все мои предки очень любили искусство! Моя мама – известная балерина, а папа – музыкант. Один дедушка – художник, а другой был дирижёром оркестра. Мои родные тёти и дяди тоже из мира искусства. Так что вся наша семья – представители богемы. А у тебя какая семья?
– Ну по сравнению с твоей, у меня самая обычная семья, совсем не творческая! Папа – инженер, а мама ещё с советских времён работала администратором в гостинице. Ещё у меня есть две сестры: старшая живёт в Питере, младшая – во Франции (вышла там замуж). Старшая сестра последние лет 15 находится в духовных поисках, чему я рад. Она даже одно время «ОМ» меня учила произносить и была единственным человеком, который нормально воспринял моё монашество. Мы часто обсуждали с ней всякую всячину, но у неё свои демоны. А вторая сестра абсолютно не метафизична. Её интересуют только семья и дети, хотя человек она очень милый и добрый. Однажды я даже гостил у неё в пригороде Парижа. Вот, в принципе, и всё о моей родне. А куда мы сейчас идём? – спросил я. 40
– В театр, на сцене которого танцевала моя мама и где прошло моё детство. Но сейчас этот театр никому не нужен. С тех пор как в нашем городе построили новый театр, старое здание заброшено и разрушается с каждым годом. Никто не готов вкладываться в его реставрацию, хотя это очень красивый старинный особняк – бывший Клуб приказчиков, и на его сцене даже выступал Владимир Маяковский. Там памятная табличка висит, я помню её ещё с детства, – сказала Лилит. – Знаешь, почему мы идём именно туда? Этот театр – тоже часть моей терапии, а ты меня каким-то образом вдохновляешь и не даёшь шанса свернуть и бросить всё на полпути.
Разумеется, я понимал. Ведь это я сам придумал для неё эту терапию – постепенно посещать места, которые для неё много значат, не бояться заново переживать связанные с ними эмоции, вспоминать себя прежнюю и собирать по кусочкам себя настоящую. Это в своём роде перезагрузка, как будто Лилит на какое-то время выключила в своей голове компьютер, а потом перезагрузила его, перед этим почистив и установив новые программы и избавившись от вирусов. Ей, кстати, очень понравилось такое сравнение и она сказала, что я теперь – её личный программист.
Мы пришли к зданию старого театра. На фасаде действительно висели мемориальные таблички, но благородное прошлое этого особняка было скрыто за следами вандализма, разрухи и опустошения. Былое величие театра осталось в другом тысячелетии, и сейчас, наверное, вряд ли кто, проходя мимо этого здания, вспомнит, что в его стенах звучала музыка, светили хрустальные люстры и на сцене создавалось волшебное искусство. Но несмотря на такое плачевное состояние, объект был под охраной и внутрь нас не пустили, но разрешили погулять по заднему дворику. Лилит показала дверь служебного входа, через которую она обычно проходила вместе с мамой на спектакли и репетиции.
– Мама в молодости была солисткой балетной труппы театра, очень часто ездила на гастроли. Практически на всех репетициях я находилась с мамой и с самого детства уже знала, что тоже хочу танцевать на сцене и что балет – это смысл моей жизни! Все в театре меня знали и любили, я была такой маленькой и, как мне казалось, не по годам умной девочкой. Иногда мама просила не мешать и посидеть где-нибудь в другом месте – в фойе, гардеробе или в гримёрке (спектакли я смотрела, конечно, в зрительном зале, сидя рядом с тетей Олей – капельдинершей). Однажды я познакомилась с одним, как мне тогда казалось, старым дедушкой. На самом деле это был мужчина средних лет, но с бородой, и для меня он почему-то был старым дедом. Видишь вон тот чердак над крышей в правом крыле здания? Там находился портновский цех, а мужчина с бородой был главным портным в театре. Он придумывал и шил костюмы для актёров и танцоров. Когда я грустная сидела в фойе театра в ожидании мамы с репетиции, дедушка подошёл ко мне и сказал, что покажет мне волшебный чердак, где много красивых платьев. Его звали Родион Кузьмич. Он предупредил маму, что забирает меня на экскурсию к себе в цех и потом приведёт обратно. Это действительно был волшебный чердак! Я помню эти необыкновенные эмоции, когда мне разрешили померить красивое бальное платье феи. В этом цехе было много манекенов, рулоны с тканями и большие столы для закройщиков, и несколько женщин резали ткань под руководством Родиона Кузьмича и потом шили на машинке или вручную. Одна женщина помогла мне переодеться в бальное платье и моей радости не было предела. Я попыталась покружиться, как это делала мама на сцене, и все в один голос сказали, что я – будущая прима. Прошли годы, и я действительно стала балериной! Потом я ещё несколько раз приходила в портновский цех, пила чай с Родионом Кузьмичом и его сотрудницами. Когда у меня был премьерный спектакль в балетном училище, он сшил мне потрясающий костюм и пришёл меня поддержать, а после спектакля вручил цветы и пожелал творческих успехов. Он вообще был очень добрым и необычным человеком – любил театр и моду, писал стихи и верил в пророка Бахауллу, но свою веру никому не навязывал. Благодаря ему я поняла, что костюм оживает только в роли, и что без хозяина – актёра или танцора – это просто вещь. «Пока актёр не чувствует себя в костюме как дома, он не чувствует себя как дома и в своей роли» – это слова Оскара Уайльда, которые Родион Кузьмич часто повторял. Он создавал действительно волшебные костюмы, которые были продолжением актёрского таланта. 41 42 43
Мне было очень интересно слушать рассказ Лилит. Когда она говорила о театре и работавших там людях, её глаза блестели и на впалых щеках появлялся лёгкий румянец, а хрупкое, почти безжизненное тело вновь обретало былую силу и готовность бороться. Бороться с болезнью и самой собой – ради ЖИЗНИ. Я верил в то, что Лилит больше не хочет умирать и нацелена на выздоровление. И я почувствовал, как по моим щекам текут слёзы…
Глава 5
Следующие пару дней я работал в клубе, выполняя свои непосредственные обязанности и иногда общаясь с Лилит по телефону. Какие-то серьёзные темы мы не затрагивали и просто болтали о том о сём. Я рассказал ей, что в последнее время по ночам иногда рисую или смотрю японские мультики, когда прихожу со смены и не могу заснуть. Я восхищён покемонами, и ещё для меня до сих пор бессменным хитом является фильм «Blade». Комиксоподобная фактура меня просто восхищает и даже не знаю, чем зачаровывает. Хотя Учитель считал, что вследствие поглощения большого количества развлекательной информации из фильмов и комиксов мы превращаем в шутку собственную жизнь. Из-за влияния информации мы не можем быть свободны, а любое проявление несвободы – это несчастье. Поэтому нужно дозировать информацию. Говорить об этом Лилит я, конечно, не стал. 44 45
Её же любимыми художниками были Модильяни и Дега. Модильяни рисовал женщин с длинными лебедиными шеями и считал, что «счастье – это ангел с печальным лицом». А Дега почти всё своё творчество посвятил закулисной жизни балерин, проводя много времени на репетициях и увлечённо рисуя каждое их движение. Больше всего Лилит нравилось, что балерины на полотнах Дега – это не добившиеся популярности примы, а вечные ученицы, которые работают на износ. То есть художник показывал изнанку балета, которая сильно отличалась от того, что привык видеть зритель. «Фаина Раневская говорила, что „балет – это каторга в цветах“. Быть балериной – это адский каждодневный труд, а успех приходит лишь к единицам. Но пока что я не готова рассказывать об этом, слишком много внутренней боли, понимаешь?» – объяснила Лилит. 46 47 48
Конечно, я понимал и поэтому не настаивал. Всё, что она могла и хотела бы мне поведать в рамках придуманной мной терапии, должно было происходить постепенно, исходя из её внутреннего желания, а не потому что это «надо». Если Лилит, предположим, в данный момент хотела рассказать мне о звёздах или помидорах, но при этом не хотела говорить о танцах или любимых книгах, значит, такова была степень её раскрытия в этот отрезок времени. И так, шаг за шагом, с попеременным, возможно, успехом, она должна была продвигаться в своих мыслях, воспоминаниях и откровениях о себе и своей прошлой жизни к принятию настоящей себя.
Я не был психологом и мало что знал о психотерапии, но Учитель говорил, что все нужные знания уже существуют внутри человека и обусловлены опытом прошлых жизней, и для того чтобы помочь другому человеку, нужно всего лишь наше искреннее желание и вера, и что «инструмент помощи» найдется сам. Иногда я задумывался над тем, что если бы захотел, то мог бы помочь любому человеку в этом мире. Но при этом я не мог помочь самому себе. Вот такой вот нонсенс – сапожник без сапог. Часто мне было сложно разобраться в собственной жизни, хотя я видел проблемы других людей и знал, как им помочь. Или всё-таки думал, что знаю?! Но когда я поделился своими размышлениями с Лилит, она уверила меня в том, что общение со мной оказывает на неё положительное влияние и она чувствует себя более нужной и не такой одинокой и потерянной.
Однажды во время нашего очередного телефонного разговора она вдруг затронула тему кино. Я сказал ей, что мне нравятся фильмы Такеши Китано, потому что там все герои молчат. 49
«А если бы я когда-нибудь захотела сниматься в кино, то только у Франсуа Озона. Про него говорят, что он гей и шизофреник, и что его творчество многими расценивается не иначе как сюрреалистический бред, эдакая суицидально-сексуальная буржуазная сага без конца – не в смысле, что история может длиться бесконечно, а в том плане, что конец его фильмов чётко не определён и в принципе как таковой отсутствует. Но всё равно Озон – мой любимый режиссёр, и я часто представляю себя на месте его героинь», – поделилась Лилит. 50
Насколько я знал, в его фильмах почти все герои имели или нестандартную сексуальную ориентацию, или психические расстройства, либо и то, и другое вместе. И было слишком много смерти. Но, видимо, в понимании Лилит красота и смерть были тождественны.
«Красивая женщина умирает дважды – это сказала не я, это написал Бодлер. Красота имеет несколько лиц. И одно из них – лицо смерти, оно делает красоту вечной», – я услышал, как Лилит вздохнула по ту сторону трубки и затем продолжила: 51
– Я, например, с детства задавала себе вопросы: кто мы, как мы появляемся в этом мире и для чего живём? Такие размышления наводили на меня сильную грусть. Почему мы, как бабочки, порхаем, а затем умираем? Неужели нельзя превзойти смерть? Меня почему-то не устраивало осознание себя просто девочкой, которая, ходит в школу, занимается балетом, смотрит мультики, общается с друзьями и прочее. Это не есть Я настоящая! Очень хотелось докопаться до глубины своей сущности, реализовать свой потенциал в полной мере. Я не понимала смерти. Почему остается только холодная материя, а куда девается то, что имело какие-то желания, чувства, радовалось и страдало? Не может быть, чтобы всё это бесследно исчезло. Но это был вопрос без ответа. Ответ я нашла, только находясь на грани между жизнью и смертью. Я вдруг осознала, что этой грани вообще нет. Понимаешь? Когда я впервые попала в психиатрическую клинику, я вдруг поняла, что моя анорексия – не что иное как многолетнее наслаждение смертью, медленное самоубийство. Это когда ты вроде бы как и не способен себя убить привычным способом, но тем не менее убиваешь, день за днём отказываясь от еды. А реальность – всего лишь убежище… Но анорексия никуда не исчезает, она постоянно во мне, она – часть меня. Как не бывает бывших наркоманов, так же не бывает бывших анорексиков. Однажды всё возвращается и начинается по тому же замкнутому кругу. Может быть, я когда-нибудь тебе расскажу, но не сейчас… А знаешь, что сейчас? Я мечтаю пойти на чьи-нибудь похороны. Я ни разу не была на похоронах, даже когда умерла бабушка. Я часто думаю о людях, лежащих в гробу: слышат ли они похоронный марш или уже ничего не видят и не слышат? Мне интересно, что же находится , после того, как ты умрёшь. Иногда я представляю, как меня будут хоронить. И знаешь, почему-то мне хочется, чтобы у меня были классические похороны: с кучей красивых венков, с большим духовым оркестром, чтоб всех черные лимузины развозили, чтоб весна была на дворе или лето, и непременно пели птицы. Все деревья в цвету, а на мне – воздушное белое платье, похожее на балетную пачку. Хотя после больницы я белый цвет просто ненавижу, но мои похороны – исключение. Я была бы чистой, невинной, воздушной и возвышенной в этом белом платье – настоящей балериной. Сейчас у меня вообще, если ты заметил, некий подъём. Даже настроение, я бы сказала, радостное и беззаботное. Правда, не постоянно, а периодами, – сказала Лилит. там
Но именно это меня и пугало – перепады её настроения. Да и вообще, мысли о похоронах настораживали. Я спросил, продолжает ли она пить таблетки, но вместо ответа она сказала, что снова хочет погулять по городу, когда у меня будут выходные. Разумеется, я обещал, что мы обязательно погуляем.
***
Включив ноутбук, я сделал ещё одну запись в своём дневнике.
Я часто задумывался над тем, может ли человек постоянно находиться в состоянии ожидания? Интересно, у кого-нибудь ещ возникает похожее состояние? Я, как ни странно, на подсознательном уровне до сих пор в нём нахожусь. Но почему-то каждый раз к тому, чего я жду, добавляются новые детали. Видимо, я недостаточно чётко формулирую свои запросы во Вселенную, хотя и неудачником меня назвать тоже трудно. В моей жизни было очень много хорошего (но я понял это не так давно). Есть даже вещи, которые мне хотелось бы вернуть, но это невозможно по многим причинам. Я был уверен, что вывел для себя своеобразную формулу счастья, но почему-то зачастую я от неё отклоняюсь. Интересно: специально или случайно? И в то же время я чувствовал, что от меня что-то уходит, и оно может уйти совсем далеко. Скрыться где-то за линией горизонта или раствориться в тумане. Или превратиться в птицу и улететь высоко в небо.
На самом деле я пытался понять: так ли уж сильно я хочу быть один, или мне требуется кто-то другой. И это единственный вопрос, на который я не могу ответить честно даже самому себе. В моей личной жизни никогда не прекратится хаос, если я буду попустительствовать этому подставлением щёк.
Быть брахмачари – это проживать некий переходный период в аскезе, отказывая себе во многих привычных мирских вещах. Но считается, что нельзя быть брахмачари вечно. Существует несколько вариантов – ты можешь перестать быть монахом, жениться и уже соблюдать Учение, будучи семейным человеком. Либо ты можешь выбрать высшую категорию отречения от мира и принять обет безбрачия, став странствующим монахом, ездить по миру и проповедовать Учение (как мой Учитель). И так же было много людей, зависших где-то посредине на пути крайностей: одни возвращались в материальный мир и продолжали фанатично соблюдать аскезу, а другие бросались во все тяжкие после долгого воздержания. Моё сегодняшнее поведение тоже нельзя было назвать правильным, потому что, будучи брахмачари, но не находясь в ашраме, я жил в далёком от духовности месте и общался с девушкой. Хотя на самом деле я ведь не давал обет безбрачия, равно как и не вступал с Лилит в близкие отношения и даже, более того, не допускал такого в своих мыслях. Я чувствовал к ней нежность, любовь и сострадание, и это были безусловные, трансцендентные чувства, а не что-то животное и низменное. И в то же время я ругал самого себя, что привязываюсь к этой девушке всё больше и больше, и что мне уже не хватает общения с ней, я действительно скучаю. Ничего подобно я уже очень давно не испытывал! А может, даже никогда. В моей до монашеской жизни отношения с девушками развивались совсем иначе, по привычному сценарию. Но Лилит была другой! И я тоже стал другим, годы пребывания в ашраме меня изменили.
Однажды я встретил бывших брахмачари, это произошло буквально на днях. Мы случайно столкнулись в супермаркете и они первые меня окликнули – узнали по сумке с логотипом Учения. Они рассказали, что жили в ашраме в каком-то южном городе, потом вышли из секты и теперь они – бизнесмены. Типа травку покуривают, и «ничто человеческое им не чуждо». Эти парни покупали много алкоголя в отделе с напитками и приглашали меня на вечеринку. «Будет супер! Приходи к нам», – предложил один из них. Я отказался. Про Учителя – вообще ни слова, как будто его судьба вообще была им безразлична, хотя у одного из них вокруг запястья были обмотаны чётки. Их номера телефонов я сохранил из вежливости, зная, что в моих глазах они были теми, кто слишком легко соскочил и вернулся на прежнюю ступень, а значит – слабыми людьми. Хотя я и обещал не вешать ярлыков и никого не осуждать… Я думал о том, что именно я так не могу, потому что для меня это шаг назад – к тому, чтобы погрязнуть в дебрях Сансары. И на самом деле главным вопросом для меня оставался следующий: не станет ли моё общение с Лилит, вызванное непреодолимым желанием помочь этой девушке, таким же шагом назад? Или же я мыслю совсем иными категориями?
Проблемы, которые я запихивал в глубины подсознания, всё ещё со мной. Может, именно поэтому люди и ведут дневники из года в год, всякий раз покупая новые тетради, когда заканчивается старая, или ведут электронные версии. Дневник – это твой личный психоаналитик, которому ты можешь доверить всё самое сокровенное. Это как исповедь, но в роли батюшки выступает твоя собственная душа, твоё сердце. И, наверное, на всём свете нет более сильного и страшного судьи, нежели твоё сердце. Учитель говорил, что всё, что мы делаем или получаем от мира, нужно пропускать и через ум, и через сердце, и тогда это будет правильным. Ошибка исключена.
***
С Лилит мы встретились в понедельник после обеда. Погода радовала – на улице было тепло и солнечно.
– Куда пойдём в этот раз? – спросил я.
– Просто будем гулять и я расскажу тебе о местах, с которыми у меня связаны какие-то воспоминания, – сказала она. – Так получилось, что все они как раз сосредоточены в центре города. Моя бабушка, которая историк, жила прямо напротив центрального парка, и я часто у неё гостила, когда родители были на гастролях. Тогда ещё у нее была коммунальная квартира в старинном доме, с огромными резными книжными шкафами, большим круглым столом, покрытым скатертью с бахромой, и «сталинским» диваном с высокой спинкой. Я спала на этом диване, а бабушка – в другой комнате. Ванная, туалет и кухня были общие с соседями, но я это не очень понимала в детском возрасте. У бабушки мне нравилось, потому что у неё жила собачка – белая мальтийская болонка, и мы ходили с ней в парк гулять. Ранним утром парк был совсем пустым, мы с бабушкой и собачкой шли по центральной аллее и потом сворачивали налево, в нижнюю часть парка. Мне там нравилось больше всего, потому что в этом месте почти никто не гулял, стояло много фигурок из дерева и ещё был старый фонтан. Вот про этот фонтан я и хочу тебе рассказать. Он был построен в 20-х годах прошлого века. В парке имелось еще несколько фонтанов, но этот – мой любимый – выглядел одиноким и заброшенным. Я никогда не видела, чтобы он работал! Фонтан представлял собой круглую чашу, обнесённую ограждением из бетонированных тумб с толстыми чёрными цепями, а в середине на ступенчатом основании возвышалась небольшая стела. И выглядел он так романтично и загадочно, несмотря на свою запущенность! Кое-где на стенках фонтана можно было увидеть зелёный мох – следы времени. И мне почему-то казалось, что этот старый фонтан хранит какую-то тайну, будто бы под ним есть подземный ход, ведущий в какой-то параллельный мир. Но знаешь, что самое интересное: когда уже будучи взрослой я стала искать информацию об этом фонтане в интернете, то наткнулась на статью одного диггера, который исследовал наш подземный город. Так вот он упоминал, что рядом с фонтаном действительно есть вход в подземелье. Я в детстве была весьма впечатлительным ребёнком, так как росла в богемной среде, но вот откуда я могла знать про подземелье и связь с конкретным фонтаном? Я часто об этом думала. Возможно, у меня уже тогда начали проявляться какие-то способности, похожие на экстрасенсорные. Я иногда вижу то, что произойдет, или то, что было раньше. И я запуталась – это плод моего воображения, галлюцинации, или действительно некий дар, который я должна развивать. У меня до сих пор есть некая традиция – в разные трудные минуты своей жизни я прихожу к этому старому фонтану в парке, долго рассматриваю его, представляя, что вокруг него когда-то давно прогуливались женщины в красивых длинных платьях и с ажурными зонтиками в руках. Есть такое понятие – место силы. Так вот, фонтан – моё место силы! Вот мы уже пришли, кстати, смотри, – и Лилит показала мне свой любимый уголок парка. 52
