Страница 3 из 5
– Им, наверное… Этим людям. С ними же такое приключилось, не со мной.
– А что, с тобой такого приключиться в этой стране не может? – Олег ехидно прищурил глаз.
– Может. С каждым может. В этой жизни всё может быть.
– Потому что власть такая! – поддержали Олега из-за перегородки.
– Да не во власти дело… – стал возражать дядя Вова.
– В ней, в ней, – не соглашались за перегородкой.
– Власть всегда одинаковая, и всегда кому-то она не нравится. Причём вчера этот кто-то мог быть доволен властью, а сегодня вдруг решил, что надо срочно на баррикады.
– Люди сами не знают, чего хотят, – высказались из-за перегородки.
– Не в этом дело… – выдохнул дядя Вова. – Хотя и в этом тоже, потому что власть – это те же люди, которым, как и всем остальным, что-то нравится, а что-то нет. И самое главное, эти люди думают в первую очередь о себе: как удержать власть и как получать с неё разные плюшки.
– Всякая власть от Бога, – подал вдруг голос Паша, который никогда не вмешивался в дискуссии, предпочитая наблюдать за ними со стороны.
– А что это значит? – вскипел Олег, страшно не любивший такие пафосные заезженные фразы, смысл которых толком не понимают, но суют, как попугаи, в любой разговор. – Ты можешь объяснить?
– А так и понимать, – помедлив немного, ухмыльнулся Паша. – Всё от Бога. И нет смысла кочевряжиться.
Олег чуть не закричал, почувствовав бесцеремонную ногу на своей мозоли. Но сказать ничего не успел, его опередили из-за перегородки:
– Бог не может допускать такого!
– Правильно, – согласился дядя Вова, – при чём тут Бог? Всё дело наших рук, человеческих.
– Просто люди есть разные: есть плохие, есть хорошие, – смог наконец вставить Олег, – и плохие почему-то выбиваются в лидеры.
– Нет, Олег, не в этом дело, – парировал ему дядя Вова. – Если четвёртый муж бьёт по морде, дело не в муже, а в морде. Понимаешь?
– Опять митингуем? – в дверях возник главный редактор. – Давайте работать. Вова, зайди.
– Сейчас ругаться будут, – выглянул из-за перегородки верстальщик Максим, тот самый, что участвовал в дискуссии.
– Из-за чего?
– Редактор заставляет дядю Вову что-то написать – я вчера вечером слышал. А он отказывается.
– Что написать?
– Не знаю. Заказуху какую-то, наверное.
– Дурак дядя Вова, мог бы и согласиться. Деньжат бы срубил, – высказался Паша.
– У человека есть принципы. Тебе этого не понять.
– Да ладно, принципы. Можно подумать, он их никогда не нарушал. Работа у нас такая. Нам вообще лучше без принципов…
– Пойдём покурим, – Максим кивнул Олегу.
Уже в коридоре, оглядевшись по сторонам, он прошептал:
– Будь с ним поосторожней, Олежек. Стучит главному, как дятел. Всё докладывает. Так что ты не сильно там на политику руководства гони. Всё равно ничего не изменишь. Только проблем наживёшь, а писать будешь то, что скажут. Я тут с первого дня – знаю, что к чему.
Олег не стал спорить, но линию свою правдолюбскую продолжал гнуть, пока после очередного конфликта с редактором ему не предложили написать по собственному.
В свой последний рабочий день он чувствовал себя на редкость прескверно. Ловил осторожные взгляды коллег и понимал, что его, как прокажённого, предпочитают сторониться. На всякий случай. Ещё вчера с ним приятельствовали, секретничали, живо что-то обсуждали, а сегодня боязливо отводят глаза и не решаются заговорить. Олег недоумевал: ведь он герой, бросивший вызов и угодивший в опалу, а никто из его собратьев по перу не хотел это признавать. Его предпочитали игнорировать. Почему? Неужели так велик страх попасть в немилость к руководству из-за него? Или того хуже потерять работу? Неужели так слаб и низок человек, что способен только на одно: роптать по углам, не смея высказать своё недовольство обидчикам?
– Слаб, Олег, ой, как слаб, – согласился с ним дядя Вова.
Поздним вечером они сидели вдвоём в какой-то пивнушке, где измученный и потерянный Олег изливал свою больную душу.
– Почему, дядь Вов?
– Не знаю. Что-то с нами не так. Мир несовершенен. Мы всё время из огня да в полымя. Может, в этом и есть какой-то высший смысл, но нам он неведом, поэтому и реагируем на всё так: с опаской, недоверием, страхом. Страх – это самое главное. Мы всего боимся: потерь, перемен, людей… И себя тоже боимся. Себя, наверное, больше всего.
– Но я же не побоялся восстать? Значит, страх можно победить?
– Ты уверен, что действительно победил и ничего теперь не боишься?
Олег задумался. Конечно, боится. Он потерял работу и не нашёл пока другую. Даже не знает, где её искать. Он боится, что в любую другую газету ему теперь заказана дорога: резюме ведь подпорчено увольнением. Ему уже двадцать четыре, а он так и не решился съехать из родительского дома, опасаясь, что не справится один. Он уже давно без девушки, потому что после истории с Наташей страшится пережить ещё одно предательство. И по-прежнему он жутко боится разных пересудов, боится, что его признают слабым и никчёмным. Но говорить всё это дяде Вове он не стал.
– Не уверен, – лишь робко сознался.
– То-то и оно, – дядя Вова многозначительно поднял вверх палец и тут же, заметив проходившую мимо официантку, попросил ещё два бокала светлого.
– И что мне теперь делать? – взмолился Олег.
– Я тебе вот что скажу, – после долгой паузы начал дядя Вова. – Бросай ты журналистику. Не твоё это.
– Я что, такой бездарный? – взъерепенился Олег.
– Успокойся. Не горячись. Не твоё – значит, есть дело, которое у тебя получится лучше. И колбасить тебя так не будет. Ты бы видел себя: пар из ушей так и прёт.
– Но мне казалось, я нашёл себя здесь. Мне интересно. Я горел так… И статьи я писал классные, скажи?
– Хорошо писал. И горел тоже. Заметь, ты это говоришь всё в прошедшем времени. Для тебя это уже пройденный этап. Он закончен. Только ты сам этого не понимаешь пока.
– Почему же закончен? – упирался Олег. – Мне так нравится это. Я думаю, что могу на этом поприще реализовать себя.
– Неправильно думаешь.
– Почему?
– Ты так думаешь, потому что не знаешь, куда идти. Ты растерян и цепляешься за то, что хоть и ускользает, но всё же было у тебя в руках.
– Я действительно не знаю, куда идти и что делать… Правда, – Олег с мольбой смотрел на дядю Вову.
Тот молчал.
Олег был в полной растерянности: он почему-то был уверен, что дядя Вова непременно составит ему протекцию в какую-то пусть самую захудалую газетёнку, которую читают необученные интернету пенсионеры. Раздосадованный своим увольнением, Олег утешал себя, представляя тёплый, душевный разговор с дядей Вовой, который будет петь дифирамбы его журналистской хватке, крыть последними словами недальновидного редактора и обязательно предложит содействие в поиске новой работы. И даже если вдруг не предложит, то Олег попросит, и он не откажет. А тут вдруг такой коленкор.
– А почему ты думаешь, что журналистика – не моё?
Как тонущий хватается за хрупкую соломинку, он отчаянно цеплялся за дядю Вову и готов был уже потерпеть немного критики в свой адрес с тем только условием, чтобы получить так необходимую ему помощь.
Дядя Вова сделал пару последних глотков и помахал официанту пустым бокалом.
– Понимаешь. Даже не знаю, как тебе сказать… Уж больно ты горячишься. Нельзя в нашем деле так. Тут надо без фанатизма. Что говорят, то и пиши.
– Как это «что говорят»? – вскипел Олег.
– Во, ты глянь на себя, – будто экскурсовод в музее, дядя Вова совершил демонстрационный жест, предлагая Олегу как-то изловчиться и посмотреть на себя со стороны.
– Нельзя так реагировать.
– А что мне, расцеловать тебя за такие слова? – сердито бросил Олег.
– Может, и расцеловать. Я ведь дело говорю. Объясняю тебе, балбесу, что и как. А ты психуешь сразу. Вот за что ты всё время горло дерёшь? Чего в драку лезешь?
– За правду, – не раздумывая, отрапортовал Олег.
– За какую такую правду?
– Как за какую? Она ведь одна.
– Это тебе так кажется. Ты видишь именно так и думаешь, что это и есть правда. А кто-то видит по-другому – для него правда уже другая. И он не понимает, как можно видеть иначе. Но каждый из вас думает, что прав он. В результате – конфликт, который разрешить можно только с позиции силы. Понимаешь?
– Не очень, – признался Олег.
– Потому что привык думать, что ты всегда прав. И принять правоту другого не можешь.
– Ну, как же её принять, если он, этот другой, откровенно беса гонит, – Олег заметно нервничал.
– А этот другой, представь себе, убеждён, что беса гонишь именно ты.
– И чем он докажет?
– А ты чем?
– Как чем? Если я так считаю, то у меня обязательно есть доказательства.
– Но это для тебя доказательства, а для него – просто фикция.
– Что значит «фикция»? Как он может так говорить?!
– Да не горячись ты так. Возьмёт и скажет. И ничего ты с этим не поделаешь.
Давняя рана Олега отреагировала острой болью на эти слова. Опять это «ничего не поделаешь», опять надо терпеть и смиряться. Не ожидал он этого от дяди Вовы…
– Я не могу так, – отрезал он жёстко.
– Как не можешь? – удивился дядя Вова.
– Смиряться. Терпеть. Закрывать глаза на глупость, враньё, несправедливость… – Олег понял, что потерял сейчас не только надежду на новую работу, но и товарища, которому он верил, на чьё понимание и поддержку рассчитывал.
– Ладно-ладно, успокойся. Прямо, как на трибуне.
– Я серьёзно, а ты иронизируешь. Как ты можешь… – Олег не скрывал своей обиды.
– Я объяснить тебе пытаюсь, что нет никакого смысла махать шашкой или орать до хрипоты, отстаивая то, что ты считаешь правдой.
– Что значит «считаешь правдой»? Ведь есть объективная реальность, есть факты, которые невозможно игнорировать. Нельзя говорить, что этого нет, если оно есть. И наоборот, если чего-то нет, то как можно говорить, что оно есть?
– Очень даже можно. Поверь мне. Я всю свою жизнь этим занимаюсь. Пишу о том, чего нет. Или стучу пяткой в грудь, доказывая всем и каждому, что видимое ими не что иное, как оптический обман, иллюзия, а на самом деле всё обстоит совсем иначе.
– И как же ты… – Олег запнулся. – Как же ты с такими мыслями работаешь в прессе? Люди ведь читают твои статьи и верят тебе.
– Это их проблемы. Меня читает тот, кто хочет верить в то, что я пишу. Кто верит в другое, тот не читает. Или читает, чтоб разнести всё в пух и прах…
– Я и подумать не мог, что ты так относишься к своей работе…
– Так – это как? Не уважаю, значит?
– Да, не уважаешь. Я думал, ты веришь в то, что делаешь. Стараешься служить правде, людям…
– А я им и служу. Я пишу то, что они хотят читать. Или готовы, точнее.
– А почему ты не пишешь то, что хочешь писать?
– Почему не пишу? Пишу. Когда могу.
– И тебя это устраивает?
– Что именно?
– Что ты не всегда делаешь то, что хочешь?
– По-другому не выходит, – пожал дядя Вова плечами. – Жизнь такая…
– Так давайте изменим эту жизнь! Давайте потребуем от редактора, чтоб давал нам писать нормальные вещи, чтоб не резал всё подряд!
– И что?
– Как что? Будем писать правду. То, что нужно людям.
