– Мать попросила тебя домой загнать. Ну, думаю уж сходить на пляж – задача посильная. Так, ничего не говори, сама угадаю. Уже поссорились с красавчиком, да? Или с отцом его? Судя по глазам, с отцом. Я видела, как он себя странно ведет. Ты бы поближе с семьей находилась.
– Не сорилась я ни с кем! – перебила я. – Для ссоры надо быть знакомыми, а мы не успели. Завтра. Я честно попытаюсь.
– Батюшки!
– Лина! Хватит!
– Молчу, молчу. Пошутить уже нельзя.
– Мне кажется, неискренние разговоры ему сейчас не нужны. Шелуха это все.
– А как иначе? Не повезло парню. Такое горе… Ой, Господи. Но ты обратила внимание, какой у него крепкий внутренний стержень. Для молодежи – это путевки в стабильную жизнь, честно тебе отвечаю. Я сегодня подошла к нему.
– Зачем?! Ну зачем?!
– А что такого-то? Не чужие же люди, я не вижу в этом ничего из ряда вон выходящего. Да и сказала я ему просто свое имя, и если ему что-то понадобиться, то пусть не стесняется и спрашивает.
Она нахмурилась и продолжила:
– Женька, тебе надо научится проще относиться ко всему, а то сидишь – пыжишься. Это же теперь твой близкий человек. Солнце, – назвался груздем – полезай в кузов.
– Извини. Я соберусь.
– Ну и правильно. Горжусь тобой, – она снова любя растеребила волосы. – Ну, пойдем? Тебя там уже все заждались.
– Идем.
Солнце зашло за горизонт. Воздух стал прохладнее, в нем ощущался приятный аромат расцветшего Иван-чая. Мы, не спеша, направились к нашим домам. Поднимаясь по низкой горе, – к «Акватории», Лина рассказывала мне про сегодняшние приключения с детьми гостей. Я кивала, но думала о своем, все-таки голос ее как-то успокаивал.
Наконец-то мы добрались до наших домов. Тетка помахала рукой. Забавная она. Я еще немного посмотрела на «Морс», скромный, но на самом деле, внутри он очень даже ничего. Как только мы переехали, она стала часто звать меня к себе, а я вечно таскала у из ее кухни фруктовые леденцы. И сейчас таскаю: такие вкусные фруктовые леденцы есть только у одного человека в «Акватории».
Лина всегда все разрешала. Никогда не было такого, что она на меня кричала или ругала, хотя причин на это было много. Однажды неуклюжая я разбила ее любимую вазу. Она та еще цветочница, – частенько ставила в ту вазу хризантемы, разумеется, «своего производства». Но после того, как узнала: виноват в этом не ее чихуахуа Роджер, а я, то сразу же простила, хоть и по велению родителей, я целую неделю помогала ей с цветами.
В Лилином доме все время пахнет то джемом, то пирожками с рисом и яйцом, то шарлоткой. В кухонном шкафчике она хранила чайный сервис ручной работы, подаренный моим дедом. Так из него ни разу не попила. В «Морсе» перемешаны два цвета – желтый с зеленым: желтый диван, зеленые кухонные шкафчики, желтый стол, зеленые подушечки для дивана, которые еле выдерживали мою голову.
И деда моего она прекрасно знала, и первый стих про меня читала.
За эти десять лет Лина не изменилась: такая же сплетница, одета очень просто, а ее дачные шлепки, которые она ни снимает ни летом, ни осенью, не состарятся до конца наших дней – прелесть. Кажется, я так и не узнаю ее возраст – спрашивать без повода неприлично, сама она постоянно увиливает от подобных обсуждений. Лина постоянно хвалит себя за высокую работоспособность и легкость на подъем. И меня хвалит, впрочем, как и каждого ребенка любого из гостей. Признаться, такая непринужденность украшает. Только ее.
«Где ее муж?» – вопрос человечества.
Родители действительно ждали. Да, чувства времени в моем сознании не совсем в норме, раньше мама с папой переживали, отпуская меня бегать по территории базы, но, когда поняли, что я всегда возвращаюсь, перестали нервничать. Вхожу. В комнате были все, кроме одного.
– А где Сережа?
– Я позвала, сказал: «скоро спустится», – все-таки мама была обеспокоена.
– Иди-ка позови его. Долго он там? – добавил папа.
Михаил Дмитрич кивнул.
Поднимаюсь на второй этаж. Так не привычен свет, горящий не в моей комнате. Тихонько открываю дубовую дверь:
– Можно войду?
Вещи раскиданы, не разобраны. Тот лежал на кровати.
– Чего тебе?
– Не хочешь чаю? Тебя внизу мама заждалась.
– Скажи, что я передумал. Это все? – не дождавшись ответа, Сережа сменил тон. – Тогда уйти, умоляю. Ну что ты стоишь?! Уйти, пожалуйста!
Я захлопнула дверь. Знаю: его задело слово «мама».
ГЛАВА 2. АБСУРД НА ДВОИХ
Ну здравствуй, конец детства, ты вьешься вокруг больше месяца, хоть после прибытия новых гостей все же крошечным шагами наступала оттепель.
«Акватория» греет. Греет человеческой радостью. И взрослые, и дети сбежали наслаждаться летом, просто летом. Счастливым летом.
Июль не утешал: солнышко пекло, вот только в воздухе перестала чувствоваться прежняя легкость. Зато гости наслаждались: пили шампанское, смеялись, даже влюблялись. Но ребятня стала здороваться со мной как-то холодно, будто сговорились.
Сережа все куда-то пропадал. Когда-то просыпался рано утром, завтракал и уходил. Когда-то валялся до полудня. Из родительской комнаты иногда доводилось видеть, как он бегает. Бегает по дорожке, ведь папа позволил делать все на территории базы. Парень предпочел спортплощадку. А почему бы и нет? Хороший выбор.
Михаил Дмитрич крутился как белка в колесе: первое время он находился в разъездах между Петербургом и Сергиевым Посадом, – именно оттуда они и приехали. Процедура увольнения затянулась надолго, так что ему расслабляться было некогда.
А сын его тоже не расслаблялся.
На днях, сидя на пляже, представила себя на месте Сережи. Вдох… Легкие дышат свободой – впереди еще лишь зарождающаяся дорога молодости: образование, работа, любовь, друзья, весь мир распахивает двери широко-широко, но вдруг один день перечеркнул все. Все. Абсолютно все. Достаточно дьявольской секунды, чтобы обжечься неизбежной правдой – жизнь не такая, – рано или поздно наступит конец, просто для него он наступил так скоро, что юность еще не успела подарить ему то, ради чего, возможно, и стоит жить. Жизнь вообще странная штука: сначала дарит нам все: молодость, любовь и жажду поддаваться ее импульсу, а потом – все забирает. Страшно, что в то время, когда «нам дарят все», – это «все» оказывается позади. Хочется думать, что это сон, страшный сон, утром – все будет как прежде, все будет… просто будет… все рядом. Не случилось.
Когда мы научимся сдерживать общения? Я – никогда. Первый раз виню себя за что-то: так и не поговорила с ним.
Пахнет свежестью и умиротворением, – этот запах появляется только после дождя. Тот, перемешиваясь с лесом и мокрым песочком у бриза, призывает с нетерпением выбраться на улицу – погреться. Многие пришли за тем самым удовольствием – после легких холодных капель, которыми сытятся Финский залив вместе с туманом. Сижу. Смотрю на этих людей, и не замечаю, как тревожное лето сменяется нотами смеха тех ребятишек, как раньше. Даже не верится, что я не могу ощутить ту беспечную детскую жизнь, будто все теперь другое.
– Зэня, подай мячик! Ну Зэнь, – мяукнул Вася Коровкин, играющий в «съедобное-несъедобное» с Линой и еще парочкой малышей. Веселый мальчик. Второй год уже приезжает, между прочим, и никак ему не надоест это «съедобное-несъедобное». – Зэня!
– Лови, – не рассчитав силы, я чуть не попала Коровкину в его пухленькое личико.
В момент полета мяча через пляж, даже несмотря на расстояние шагов в двадцать, между нами, мне удалось почувствовать, как сердце у Лины чуть не прихватило. И так с каждым дитем: малейшее падение, стон, вой или писк – сразу конец света.
– Васюш, ну сходи ты в следующий раз сам, мало ли.
Коровкин кивнул. Жаль, что память у него как у рыбки.
Что ж, прошло два часа, на берегу уже никого не было, хоть и стояла чудесная благодать. Уходить совершенно не хотелось, но превращаться в жертву комариных укусов – тем более.
Недалеко слышалась гитара. С ходу и не вспомнить, кто же у нас из отдыхающих такой одаренный. В четвертом домике, кажется, девушка с чемоданом большим заселялась. Да нет, не она – чехла же от гитары не было.
Звуки казались такими необычными, потому я и не могла понять, откуда оно все: возможно, из леса, – нет, я оборачивалась несколько раз в ту сторону, – никого, к тому же – чудаки из соседского коттеджного поселка давно угомонились и видели десятый сон. Струны продолжали интриговать слух. Я действительно слышала плавые переходы пальцев к аккордам, – один за другим. Они создавали впечатление чего-то живого. Все. Неудержимое любопытство переполнилось.
И где гитара? Боюсь спугнуть музыканта, дарящего такое настроение. И вдруг все прекратилось. Тем временем я настороженно встала с огромного корня сосны и направилась на предполагаемое место игры. Тело напряглось. Я вышла на узенькую лесную тропинку, проходящую на окраине «Акватории», наверняка гитарист должен быть там. Стало еще тише. Никого не было. Колючие кусты малины мешали проходу.
Вдалеке под деревом кто-то сидел и бормотал: «H, нет… Gm, нет… Fm… да, Fm». Вздохнув, продолжил: «ммм нет, Fm же». Это был он
Естественно, я не осмелилась подойти к нему сразу, и, спрятавшись за соседней елью, стала перебирать сотни приходящих мыслей. Разом к напряжению прибавилась еще и тревожность. И что здесь делает этот Сережа? Как гром среди ясного неба.
Решено.
Нельзя просто так стоять. В конце концов: я тут живу! Его руки хрупко зажимали струны, музыка снова все лилась и лилась, а парень хмурился.
Пока я пыталась подобрать слова, чтобы избежать предстоящего конфуза, тот монотонно произнес, не отводя взгляд от инструмента:
– Зачем ты давишь на дерево? Тебя и так видно.
– Извини, я просто хотела сказать, что ты бесподобен. Вернее, играешь бесподобно! Я в восторге, я никогда так не наслаждалась живой музыкой!..
– Приятно слышать, – хмыкнул рыжик, не оборачиваясь.
– Кто тебя научил? Не поверю, что пять лет отходил в музыкалку!
– Одноклассник. А ты-то что тут делаешь?
Стою в недоумении. Смотрю. У меня есть гордый ответ.
– Я здесь каждый вечер. На минуточку.
Немного помолчав, Серега взял в левую руку рюкзак, за спину закинул классическую гитару с надписью «сражайся». Далее закинул инструмент за спину и встал с мокрой земли. В правой руке у него – кружка с горячей водой. Не дожидаясь меня, он свернул на тропинку. Характер у него такой. Уже знаю, что мы никогда ни о чем не договоримся.
Я стала его догонять.
Когда мы научимся понимать эту жизнь? Наблюдая за ним, мне невзначай показалось, насколько сложны люди. Ведь принципы и мышление, заложенные в детстве – это непробиваемый стержень, который, к сожалению, или к счастью, слишком тяжело изменить. А что в голове у него? – знать не хочу.
В телефонном звонке мама попросила явиться на базу. Вот и первая наша пробежка.
Мы оба зашли на ресепшн.
– Сереженька, подожди нас, пожалуйста, на выходе.
Тот вышел. Мама перевела взгляд на меня:
– Вы же взрослые люди, так?
– Не понимаю. Что я опять натворила?
– В «Мизинчике» …
«Нина Пална» – крикнул без разрешения ворвавшийся мужик.
– Не сейчас. Будьте добры, подождите.
Тот, испугавшись, скрылся.
– В чем дело?
– В «Мизинчике» у гостю нехорошо. На астму похоже. Только что скорую вызвали.
– Что мне делать? Поехали в больницу вместе, скорую долго жда
– Нет. Поедем мы с папой. Вы останетесь здесь.
– Мы?
– Вы.
– Мы?
– Рассчитываю на тебя. Давайте Капитолину Андреевну ну на всякий случай к вам пригласим, она же у нас по детям специалист?
– Нет! Справимся.
– Точно?
– Точно. Это тот мужчина… вчера, кажется, заселился. Да, вчера! Федотов?
– Федотов.
Через несколько секунд мама надулась:
– Устала я! Эти бессонные ночи, надоело все, милая. За Сережку еще переживаю, – вздрогнула она. – Не оклемался еще он.
Как мне хотелось завопить про рыжего, гитару и все произошедшее в лесу, но тут – снова кто-то зашел. В отличие от первого, Баженов постучался, а затем присоединился к нам с настороженным видом, не проронив ни слова при мамином рассказе. Та все объяснила. Выслушав новость, Сережа тактично спросил:
– Выезд из «Акватории» ночью закрыт?
– Закрыт, но наш сторож – Григорий – он всех своих знает, не волнуйся: посторонних нет.
Стемнело. Гости давно выгуляли своих лающих собак, только Роджер кряхтел и не забегал в Линину «избушку». Все ждали только маму.
– Ни пуха.
– К черту.
После моего поцелуя в ее нежную щеку лицо мамы засияло надеждой. Она смотрела на меня с предвкушением и сильным желанием услышать что-то хорошее, но порыв моей мысли оказался медленным, – так, она побежала в машину.
