Профессор Смирнов на вопросы следователя отвечал не толковей матроса. Тот хоть негра распознал в соучастнике преступления. А Геннадий Николаевич не видел и того.
– Вы девушку успели разглядеть? – в надежде вопрошал у него милиционер.
– Она только раз оглянулась, когда убегала, – напрягся Цубер.
– Лицо красивое, но какое-то глупое…
– Это нормально. Красивая женщина и должна быть глупой. А фигуру, формы, так сказать, не запомнили?
– Формы? По-моему, они значительно сильнее содержания, – убежденно заявил Смирнов.
…Цубербиллер покинул теплоход и, отпустив свою машину, поехал в офис вместе с Окулистом на его БМВ.
– Ну, что ты думаешь обо всем этом? – словно жалуясь спросил он друга.
– Думаю, что нынче честному человеку все труднее становиться зарабатывать нечестно.
–Это ты о ком? – театрально поднял брови Цубер.
– О тебе, конечно. Ты и ученый, и бизнесмен: прямо моральный кодекс строителя капитализма ходячий.
– Это лучше, чем лежачий, – буркнул Смирнов.
– Недолго ли! – без особого энтузиазма зевнул Окулист, – Радуйся, что пока тебя только пытались обворовать.
– Радуюсь, – вздохнул Геннадий Николаевич. – Только профессора из Шотландии жалко, хороший мужик и ученый толковый – я его давно знаю.
– Давай об этом в офисе поговорим.
Машина подъехала к симпатичному двухэтажному особняку, скромно стоявшему в глубине старого сада. Выйдя из машины, Цубер попытался вернуться к прежнему разговору ни о чем:
– Бизнес бизнесом, а идея должна быть и в нем. Идеологию не отменишь!
– Ага, – поддакнул Окулист, – в любом бизнесе идеология одна и та же. Знаешь, когда я в Штатах разведчиком работал, там была модной такая байка. Самые крутые бизнесмены собрались как-то и решили сделать бизнес еще эффективней: закупили аппаратуры с хренову тучу, компьютеры там всякие сверхмощные, программистов лучших что ни на есть пригласили – рожают новую бизнес-идеологию. Программисты неделю потели, программу составляли; компьютеры, что твои свиноматки хрюкали-скрежетали. В итоге главный компьютер выдал резюме: покупайте дешевле – продавайте дороже. Вот и вся твоя, на хрен, идеология!
– А вот и не скажи, – поморщился Цубербиллер.
– В Израиле, например, одна религиозная организация, занимающаяся вдобавок к своей деятельности еще и бизнесом, выпустила для своих членов кредитные карточки…
– И в чем же тут идейность? – хмыкнул Окулист.
– В том, что те карточки по субботам не работают – заблокированы.
– Смешно, – тоном похоронного агента согласился Окулист…
В офисе царила обычная деловая суета. Над дверями висел плакат-напоминание для сотрудников, работающих с клиентами: «Улыбайтесь – это раздражает!».
– Привет трудящимся артели «Напрасный труд»! – по-военному громогласно поздоровался Смирнов со своими подчиненными. Народ искренне заулыбался, начал вразнобой здороваться; мужчины вжимали животы, демонстрируя спортивность, женщины смотрели на Генку так, словно он был первым и последним мужчиной в их нелегкой судьбе.
– Филантроп ты, Генка, а не бизнесмен, – отреагировал на проявление этих телячьих нежностей Окулист. – Какой ты капиталист? Тебя ж никто не боится! Тебя лю-бят! Бизнесмен должен быть жестоким! Эдакая гремучая смесь Гитлера и Чингисхана.
– А кумыс пить на пару с Евой Браун не прикажешь, теоретик? – съязвил Смирнов.
– Почему бы и нет, полезно для организма, – пожал плечами Окулист.
– Ты имеешь в виду Еву Браун?
– Нет, кумыс. А Людмиле все про тебя расскажу, маньяк сексуальный, – пообещал Фролов.
– Навуходоносор, – сформулировал Смирнов.
– Чикатило, – определил Окулист.
За дружеской беседой зашли в рабочий кабинет Геннадия Николаевича. Цубер плеснул в два стакана минералки, один протянул начальнику охраны:
– Теперь давай о деле.
– О деле так о деле, – кивнул Фрол. – Самые первые выводы. Ты не вписался в чьи-то планы, в чью-то жизнь. Больше ничего сказать не могу, потому что не знаю, что лежит у тебя в твоем кейсе. Кстати, почему ты, не самый бедный человек, ходишь с таким старьем? Может, тебе новый кейс подарить?
– А, по-моему, он не так уж и плох. А новый не покупаю, потому что, как говорила когда-то бывшая мадам премьер Украины, «коштив немае».
– Денег нет? – развеселился Окулист. – Ну, ты, Цубер, и жмот! Не кивай на ту забытую мадам, она, как и ты, – прибеднялась. Брать любит, а отдавать… Знаешь, как говорит один мой знакомый, специалист в области сотовой связи, «девки настоящие любят все входящие!».
– Солдафоном ты был, солдафоном и остался, – вздохнул Смирнов. – Да просто люблю я этот кейс, на уровне рефлекса люблю. Возьму его за ручку, а он к моей ладони уже притертый такой, родной. Он ведь даже не кожаный, а все равно хороший.
– Да уж знаю, сделан из шкуры молодого дерматина! Плебействуешь, но это твое право. Ты мне лучше скажи, что в его утробушке-то лежит, а то мы никогда ни в чем не разберемся.
Геннадий Николаевич взял в руки кейс, который еще в машине передал ему Окулист.
– Надеюсь, что лежит там то, что и раньше лежало.
Он внимательно пролистал все бумаги и только после того облегченно вздохнул. Струйки пота вдруг обильно потекли по его лицу.
– Что-нибудь не так? – напрягся Окулист.
– Наоборот, все очень даже так.
– Что ж тогда взопрел, сердешный? – тоном деревенского дурачка поинтересовался Окулист.
– Увидел, что документы на месте, вот и отпустило.
– Да, с выдержкой у тебя все в порядке. До самого офиса ехал марку держал, кейс не открывал! Я даже подумал, что кроме джентельменского набора из лимона, коньяка и пачки презервативов там и нет ничего. Считай, что отделался моральной травмой средней тяжести. Ну а теперь колись: что за макулатурка в кейсе лежит?
– Понимаешь, – вдруг потупил глаза Цубербиллер, – в большом бизнесе рано или поздно наступает момент, когда бизнес сам по себе уже становится не очень интересным, хочется заняться чем-то более существенным. А более существенное по сравнению с наукой и бизнесом – это только политика.
– Понимаю, – нарочито серьезно закивал Окулист.
– Политика – это наука особой правды! Придурок ты, хоть и гений. Да когда же вы, придурки гениальные, поймете, наконец, что политика – это чушь собачья, которая и копейки не стоит! А вы, честолюбивые идиоты, на нее жизни кладете.
– Погоди, Окулист, не кипятись, выслушай. Нет ничего плохого в том, что человек с мозгами, деньгами и с совестью придет в большую политику. Плохо, когда там сидят те, кого кроме власти и денег ничего не интересует.
Фролов скорчил постную физиономию.
– Я очень даже фирштейн с яволем! Я, конечно, больше собачник, чем политик и бизнесмен, и про ротвейлера поговорю с большим удовольствием, чем про Рокфеллера. Но как собачник приведу тебе пример. Есть у меня один знакомый. Амбиции, как у тебя, хотя, конечно, попроще. Так вот, завел он как-то породистого щенка. И решил этот новоиспеченный дедушка Дуров его дрессировать на свой манер. Встанет, бывало, на карачки возле собачкиной миски и начинает гавкать: приучает, значит, цуцика к тому, чтобы тот, когда жрать захочет, голос подавал.
– И чем дело закончилось? – вдруг заинтересовался Смирнов.
– Тем, что пока хозяин раком не встанет и не погавкает, собака к миске и близко не подойдет!
– Любопытно. Но ведь это просто ошибка, изначально заложенная в эксперимент, – подумав, сказал умный Цубер.
– Так ты такую же ошибку совершаешь! Прешься к государственной миске и хочешь всю стаю построить! Порвут они тебя. И, похоже, сегодня уже слегка прихватили за зад. Объясни, зачем тебе эта дурацкая политика?!
– Хорошо, объясню, – Смирнов поправил сбившийся на бок галстук. Дело не в жажде власти. Просто наша страна продолжает совершать стратегическую ошибку: мы, как дикари из племени тумбу-юмбу, продолжаем ориентироваться на собственную дикость, то есть на дары природы. Только теперь это не какие-нибудь там кокосы или корешки в земле, а нефть, газ и прочие богатства. А акцент должен быть на создание продуктов разума, на новые технологии, на цивилизационную перспективу. Иначе по-прежнему будем, как дикари, за бусинки родиной торговать!
– Молодец, красиво свистишь! – одобрил Окулист, – Но это все лирика. А в кейсе-то что лежало? Панацея от болезней родного государства? Рецепт избавления от главных российских бед – дураков и плохих дорог?
– В какой-то мере так, – не обиделся на сарказм Цубербиллер, – В кейсе лежат подборки документов по четырем политическим сюжетам. Все они очень тесно переплетены и с экономическими делами. Главное, вероятно, в том, что в них указаны конкретные имена, факты и даны научно обоснованные предложения по реализации каждого из проектов. Или, наоборот, по противодействию реализации. В первой подборке документов речь идет об американском плане SDD – плане развала СССР, подготовленном еще в 1982 году.
– Спохватился, – позлорадствовал Фрол. – Теперь-то какая разница, что это за план, если операция уже давно закончилась?
– Фрол, не корчи из себя девушку! В наших заоблачных политических высях до сих пор сидят многие из тех, кто тогда были активными участниками того проекта. Их для пользы государства нужно как минимум отлучить от кормушки.
– А лучше – дать «мартини», – со знанием дела сказал бывший киллер.
– ?
– Винтовка была такая хорошая «Мартини-Генри» образца 1871 года. Многих излечивала от подлости.
– Кто про что, а вшивый про баню, – махнул рукой Смирнов. – Но ты не дослушал. Второй пакет документов связан судьбой российских денег во французских банках. Их там до сих пор со времен революции вертится немерено. Точнее, я померил. Получается… На годовой бюджет хватит.
– Да… – протянул Окулист, – за такие находки тебя могут так напугать, что сразу станешь лауреатом Международного памперса.
– Ну, моя роль первооткрывателя тут весьма условна. Так что, как говорят в Швеции, не надо пилить опилки! – Про эти деньги только газета «Вестник Козятинщины» не писала, остальные все писали.
–А что это за такой экзотический печатный орган? – восхитился Окулист.
– Орган как орган: районная газета города Козятина.
– Впечатляет. Знаешь, в 1918 году в Петрограде тоже вышла ничего себе газетка. Называлась «Кузькина мать». В ней даже значилось: «Орган уличного быта, заборной литературы, политурной политики, мешочной общественности и утиных сенсаций». Правда, только один всего раз и вышла – не читал никто, она и сгинула.
– Это не ее Никита Сергеевич с трибуны ООН читал? – полюбопытствовал Смирнов.
– Не ее, но стиль тот же. Есть и третий сюжет. В январе 1919 года несколько бывших германских военнопленных, находившихся в Казани, по заданию партии большевиков откомандировывались в Германию и Австро-Венгрию для разжигания, так сказать, пожара мировой революции. Спонсором проекта выступала поначалу РКП(б), но потом денежку зажала. В итоге деньги нашлись, где-то в другом месте. Один мой знакомый историк раскопал: оказывается, эти деньги дала местная революционно-исламская организация. Фантастика, но она сохранилась до сих пор!
– Ну, а четвертая тема, которая отражена в бумагах твоего драгоценного кейса?
– Тоже веселенькая. Она, скажем так, экологическая. Один житель Москвы любит по Неве на кораблике кататься, а его хотят взорвать. Если взорвут, дерьма мно-го выплеснется, по реке растечется.
– Да ты, я смотрю, такой же эколог, как старый бендеровец. Тот тоже все экологические призывы толкал: «Хлопцы, берегите леса – они нам еще пригодятся!».
– Нет, Окулист, ты не прав. Политическое руководство надо если не любить, то хотя бы уважать – оно заботится о нас, гражданах своей страны.
– Ага, тефаль, блин, а не руководство! Ты, Цубер, от своей любви к политике точно свихнулся. Вспомни, сколько талантливых мужиков – писателей, композиторов, артистов, певцов ушло в политику. Политики они никакие, так, пешки, а раньше в своем деле были – фигурами. А этот твой москвич – вообще беда! Как в Питер приедет на кораблике покататься, так весь транспорт в городе парализован. Гаишники через каждые два метра понатыканы, как поганки в лесу в грибной год. Машинам не проехать, людям дорогу не перейти. Странно, что еще прохожих на тротуарах кланяться лимузинам не заставляют. Может, все впереди? Катался бы себе этот гость по Москве-реке!
– Настоящие москвичи, Женька, говорят по «Москва-реке». Они Москву-реку не склоняют, – поделился филологическими наблюдениями Смирнов.
– Конечно, – согласился Окулист. – Зато вся страна Москву еще как склоняет!
– А ты никак Москву-матушку не любишь? – съехидничал Генка.
– Почему не люблю?! Люблю. Я там учился. И у меня там эти… ну…
– Бабы там у тебя, Окулист. Одна американка чего стоит, ты сам рассказывал.
– Какая еще американка? – немного занервничал Фролов.
– Какая! – передразнил его Геннадий Николаевич. – Та самая, которую ты со своим нью-йоркским акцентом спрашивал: «Вдую спик инглиш?». А она тебе: «Вдуйте, вдуйте, плиз, миль пардон!».
– Откуда в тебе, профессор, столько неинтеллигентности и цинизма? – удивился Фролов.
– «Вышли мы все из народа!» – весело пропел бизнесмен.
– Как вам вернуться в него?! – допел вторую строчку начальник охраны.
– Кстати, о народе! – стукнул себя по лбу Смирнов. – Ты не помнишь, какое сегодня число?
– А тебе срочно? – тоже прикинулся склеротиком Фролов. – Пятнадцатое сентября сегодня.
– Я так и думал! Слушай, Женька, я понимаю, что день сегодня тяжелый, но ты уж дальше сам как-нибудь, а? О содержимом кейса ты знаешь – есть над чем думать и в какую сторону, как говорится, идти. Ребятишек со скутеров ты допросишь, а вечерком о результатах допроса доложишь мне. А сейчас, понимаешь, мне срочно надо ехать в университет, в кассу. Я ведь там на полставки профессором работаю – сегодня с двух зарплату выдают.
Окулист изумленно посмотрел на миллионера Смирнова и тихонько присвистнул, покрутив пальцем у виска.
– Не свисти, денег не будет, – попросил Цубербиллер.
– Даже представить себе не мог, что ты такая скряга, – сдавленным голосом почти прошептал Окулист. – Генка, это же жлобство: ты пока доедешь до университета и вернешься в офис бензина потратишь на две свои зарплаты. Что за блажь?! Грузчики зарплату уже сто лет как по карточке получают, а ты… Что за блажь?!
– Да никакая не блажь, Женька, – потупил взгляд Геннадий. – Дело, конечно, не в этих копейках. Просто, понимаешь, как бы это точнее сказать… В общем, бизнес, безусловно, дело нужное. Но, ты же сам знаешь, кругом такие рожи… А я в университет приеду, встану в очередь в кассу – такие лица приятные кругом, разговоры у них интересные, лица светлые. Постою часик в очереди, откисну, на сердце легко—легко становиться. Словно душу в чистой воде прополоскал. Я без этого не смогу – одичаю. Профессора, они часто как дети – наивные и доверчивые. Именно в этом наша сила, Окулист, а не в деньгах вовсе. Знаешь, давно-давно, еще до революции, в домашнюю библиотеку Николая Николаевича Бекетова, академика, забрались воры. Когда слуга прибежал к нему и доложил об этом, ученый поправил пенсне и спросил: «И что же они читают?». Это не чудачество. Это сила духа и чистота души.
Окулист прошел в свой кабинет, встал у окна и начал размышлять о событиях дня. За окном был виден Крюков канал, колокольня Никольского собора устремляла свой взор к небу. Глядя на эту красоту, думалось легко и спокойно. Итак, что же сегодня произошло? Формально – убийство иностранного ученого и воровство ценных документов. Точнее, не так: было ограбление, сопровождавшееся убийством. Но почему убийца или убийцы дождались, когда кейс окажется в руках у шотландца? Неужто кто-то так дорожил жизнью Смирнова? Вряд ли. Что-то здесь не так. Пока ничего не понятно. Ясно только одно: организаторы похищения документов знали очень многое. Им был детально известен распорядок работы симпозиума. Возможно, они имели представление о содержимом кейса. Хотя это вовсе не обязательно. Информация о предстоявших в этот день встречах Смирнова была вполне доступной – при желании можно было прикинуть, какой примерно пакет документов окажется в кейсе. Но прикинуть это мог только тот, кто специально хотел бы это знать и кто для этого провел большую аналитическую работу. Ведь даже он, начальник охраны Смирнова, имел сначала лишь самые общие сведения.
Ясно и то, что такая аналитическая работы была бы эффективней, окажись в офисе у похитителей свой человек. Точнее, не у похитителей, а у заказчика. Самого заказчика так просто не установить. Судя по размаху операции и профессионализму исполнителей, он почти недоступен. Допрос парня и девушки с водных мотоциклов много не даст. Тут больше нужно анализировать сам стиль действий и организации операции. Вспоминая мелкие детали, бывший разведчик все больше склонялся к мысли о том, что операция похожа на действия иностранной спецслужбы. Стоп! Спецслужбы – да. Потому что профессионально, без помарок и лишних шагов. Но почему иностранной? Только потому, что среди участников похищения был темнокожий парень? Глупо. Это могла быть подстава, чтобы в случае неудачи операции повести следствие по ложному пути.
Прежде чем общаться с мотоциклистами, надо бы разобраться в куда более важных деталях. Например, хорошо бы узнать результаты предварительной экспертизы, проведенной после вскрытия бедняги из Шотландии. Конечно, скорее всего стреляла задержанная девушка. Но где гарантия, что не кто-то еще, кто находился в тот момент в кают-компании? Окулист удовлетворенно хмыкнул и достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист стандартной белой бумаги. На нем каллиграфическим почерком Геннадия Николаевича Смирнова была составлена схема размещения всех участников симпозиума, находившихся в кают-компании в тот злополучный момент.
Окулист с восхищением подумал о Цубере: «Он точно гениальный и очень организованный человек! К тому же с феноменальной памятью. До сих пор не понятно, когда он успел составить эту схему по памяти?». Сойдя с трапа теплохода, он молча протянул ее своему начальнику охраны, как будто всю жизнь сам занимался расследованиями убийств. Ценная бумага! Только вот никакая такая девушка на этой схеме не отмечена. Стало быть, она вошла в кают-компанию в момент выступления Цубера. В принципе, в этом не могло быть ничего подозрительного: участники симпозиума могли свободно входить и выходить, когда вздумается – обстановка на таких форумах всегда подчеркнуто демократичная.
Окулист попытался представить себе, откуда стреляли, но вскоре бросил это бесполезное занятие: без баллистической экспертизы это было почти бесполезным занятием.
