– В кризис выживают сильнейшие и предприимчивые.
– Это не кризис, а апокалипсис.
– Для мертвых – да. А для живых это кризис. А кризис – это время новых возможностей. И те, кто понял это сразу, сейчас на коне.
Как можно было понять это сразу? Я вспомнила свой первый год. Ужас, отчаяние, туман в голове, полный анабиоз. А кто-то в это время действовал, создавал общины, мигрировал. В полном хаосе, наощупь.
Свой риторический вопрос я не решилась озвучить.
– Ты вообще спишь? – спросил Марк.
– Нет. Можете идти со мной, если выдержите мой темп.
К вечеру Гела уснул и проспал шестнадцать часов. Мы с Марком несколько раз обезвреживали стайки ходячих, сбегающиеся на его храп. Но несмотря ни на что, эта ночь была особенной. Нас стало трое. Мы оба это чувствовали и понимали, что нам это нравится.
– Она немая? – спросил Гела у Марка на второй день, когда мы остановились для ужина и ночлега.
– Нет, но с момента нашей встречи она произнесла от силы слов сто. А это больше года, прикинь, приятель!
К моей боли прибавилось еще какое-то неприятное новое чувство. Марк знал, почему я молчу, видел, что я пережила. И теперь так беспардонно обсуждает меня в моем же присутствии с каким-то щербатым незнакомцем.
Мне понравилось, что Гела вместо того, чтобы посочувствовать ему, посмотрел на меня серьезно, с проницательным интересом.
Было уже темно, и он снял солнечные очки. Я сразу поняла, почему он их носит. Взгляд его светло-серых глаз был диковат. Но я чувствовала, что сердце у него доброе. Как и у большинства грузинских мужчин, я полагаю. Он был исполнен чувством собственного достоинства, как будто ему было плевать, что он не добрал роста, он чувствовал себя богатырем и вел себя соответственно.
Значит, мы держим путь в Грузию. Я прилегла на приготовленную Марком лежанку, закинула за голову руки и принялась представлять себе страну, в которой никогда не была, и которую вряд ли увижу.
В какой-то момент я устала от опеки Марка. Мне захотелось от него отделиться, отпочковался. Эти нотки неравнодушия к себе казались чем-то новым. Давно забытым.
Марк иногда был вспыльчив. И в моменты, когда он повышал на меня голос, я чувствовала себя не просто ребенком, а бестолковым ребенком. Наверное, я избаловала его своим молчанием и покорностью. Но отвечать все еще не было сил. В молчании горе переживалось не то чтоб легче, но переживалось. Если б он знал меня раньше, он бы удивился, какой я могла быть веселой, непосредственной, как умела шутить и обожала длинные разговоры.
Я хочу отдалиться? И что? Так меня вернее сожрут, или я хочу проделать долгий одинокий путь. Зато не придется сдерживать слезы и постоянно реагировать на чьи-то ожидания. С кое-какими приобретенными навыками я бы прошла несколько километров. Но сколько раз на нас нападали толпы, с которыми мы едва справлялись вдвоем, и даже втроем, когда присоединился Гела. Вернее, мы к нему.
Однажды, где-то в районе границы с Липецкой областью, я сторожила сон своих попутчиков. И вдруг внезапно решила, что это лучший момент. Разбудила Гелу и сказала, что отойду в туалет.
Я не вернулась. Так и шла вперед параллельно магистрали.
Мне казалось, что я иду очень быстро по редкому лесу, освещаемому светом луны. Лес виделся мне абсолютно пустым. Я не знала сколько времени, но оказалось, что я вышла как раз перед рассветом, верхушки сосен заострились на фоне сереющего неба.
Почти бегу. От Марка. От себя такой слабой, которой раскрылась ему по воле случая. Будут ли в моей жизни еще люди? Какой они меня узнают? Затравленной? Испуганной? Убитой горем и страхом? Пусть меня закидает камнями тот, кто не испытал всего этого, пережив день Z.
***
Я разгоняюсь так, что не могу остановиться. Мысли несутся, я несусь. И тело, и ум вышли из-под контроля. Страх и эйфория. Первое маленькое освобождение.
Не сразу замечаю, как от деревьев отделяются фигуры. Когда понимаю, что их слишком много, уже поздно.
Как глупо, как самонадеянно было даже подумать, что у моего одиночного путешествия могло быть будущее. Предпринимаю последние инстинктивные попытки. Вырываю из-за пояса топорик, рывками бросаюсь из стороны в сторону. Но они везде. Резкие движения раззадоривают их, на каждое мое движение рык усиливается. Кручусь вокруг своей оси, вглядываюсь в лица подступающих тварей, как будто ища сочувствия. Ага, после того как я безжалостно перебила столько их.
Ругаю себя за мягкотелость, вспоминая, что подобные им погубили моих близких. Тут же чувствую, как трясется нижняя губа и искривляется в досадную синусоиду. Кто-то не задумываясь размозжит их череп при встрече. Сделает то, что я сделать не смогла и не позволила сделать Марку.
На все эти размышления у меня всего секунда. За ней замах, как учил Марк. Мысли в предсмертной агонии, как в состоянии сильного опьянения. Напоследок разомну мышцы. Не жалея себя и не рассчитывая на то, что успею устать, опускаю топорик на их головы. Раз, два… Остальные приближаются одновременно. Все.
Вскидываю голову к небу, которое, несмотря на ранний час, слепит ложной многообещающей ясностью. Зажмуриваюсь. Улыбаюсь. Слышу:
– Сзади! Что встала, как вкопанная?
Как по команде разворачиваюсь и бью не глядя. Оборачиваюсь – те, что были спереди полегли штабелями. Черепушки пробиты стрелами.
– Отбивайся! Сейчас спустимся.
Одолеваю еще двоих. Когда же это закончится, господи боже?
Сама понимаю, что лукавлю, потому что смирение уже перебито интересом к тому, кто же тот человек, чей голос я слышала. И он не один.
Появились люди. Они отбивают мертвецов, скопившихся вокруг меня. Я помогаю им, растеряв остатки смирения. Но тут слишком много ходячих. Очевидно, неподалеку населенный пункт.
Людей четверо или пятеро. Не успеваю посчитать.
Через минуту к нам примыкают еще двое: Марк и Гела. Пусть похвалят меня потом за хорошую разведку. Сколько бы еще тварей ни отпочковалось от леса, теперь я уверена, что эта схватка за нами, даже если я начну халтурить и отбиваться в пол силы.
Минут через десять-пятнадцать поток иссякает.
– Сюда, – зазывает рукой седобородый тип.
И на ходу поясняет нам троим:
– Они с западной части прут. Там прорвало.
Короткостриженая женщина с банданой на голове оглядывается на меня с заметным участием, подбадривает взглядом. Я понимаю, что это первая живая женщина, которую я вижу с начала заражения. Негласно держусь ее, до сих пор ни разу не взглянув на Марка. Спиной чувствую волну осуждения от него.
Седобородый вывел нашу большую (по нынешним меркам) группу на дорогу к заправке. На площадке были разбросаны автомобили. Я впервые чувствовала себя практически бесстрашной в новом мире. Не потому что мне и так хотелось умереть, а потому что ощутила рядом людскую мощь, поддержку. Нас много. Семь-восемь человек – это целое войско, если учесть, что мы побороли разом около пятидесяти ходячих.
Хотя седобородый не очень-то разделял мой оптимизм, потому что, опасливо оглядываясь по сторонам, призвал нас всех зайти в мини-маркет заправочной станции. Внутри почти никого не было, не считая застрявшего в подсобке бывшего уборщика, с которым быстро разделались.
Настал момент тишины, когда две небольшие группы, встретившиеся в лесу и объединенные общим делом, наконец смогли оглядеть друг друга.
– Игнат, – представился седобородый. – Это Рената, – кивнул он на женщину в повязке.
Остальные трое представились сами. Не выдающиеся мощью пареньки, но дрались как львы. Я всем одобрительно кивнула.
Представилась. Марк и Гела тоже.
– Тебе жить надоело? – рявкнул на меня Игнат.
– Тише, – сказал Гела, приподняв руки в упреждающий жест.
– Она перлась прямо в город. Нам пришлось покинуть засаду, чтобы не промазать и не покалечить ее.
Я сникла. Рената сказала:
– Не кипятись ты. Она могла не знать.
– У вас нет карты? – деланно удивился Игнат.
– Сбились немного, – подал голос Марк.
– Вас трое? – уже спокойнее спросил Игнат.
– Да.
– Значит, смотрите.
Он достал из рюкзака карту и разложил ее на стеклянной крышке ящика из-под мороженого. Всем своим видом он показывал, что очень торопится, времени у него мало, и если мы не усвоим его урок географии с первого раза, то это будут наши проблемы.
Лишь в процессе его назидательной речи, я поняла, что он говорит о нас, как о сложившейся команде. Вернее, о нас троих, примкнувшим к их большой группе, которая, как оказалось, не ограничивается пятью людьми.
– Почему просто не обойти город, если там все кишит? – поинтересовался Гела.
– В городе наши люди. В основном женщины и дети. Семнадцать человек. Мы заняли здание на расчищенной территории. Но сейчас туда хлынуло стадо с западной части. Мы как раз их отстреливали. За людьми нужно вернуться и вывести.
– Вы давно такой большой группой?
– Нет. Собирались постепенно. Многих потеряли. Но теперь с вами нас двадцать пять.
– Вы нас в плен что ли взяли? – удивился Гела.
Игнат уставился на него в недоумении.
– Мы можем сделать вид, что не встречались, – с обидой пробурчал он.
– Игнат хочет сказать, – вступила ровным глубоким голосом Рената, – что мы приглашаем вас присоединиться к нашей группе. А точнее, просим помочь вывести наших людей. Это не наши дети, не наши родственники, это люди, которые стали нашими одним днем, которые нуждались или нуждаются в защите, как сегодня вышло с вами, Соня. – Я мысленно поблагодарила ее за то, что она не говорит обо мне в третьем лице, – Или которые пришли на помощь нам. Мы с вами уже сразились на одной стороне, и вы показали себя отличными бойцами. Но даже если бы это было не так, мы бы все равно предложили держаться вместе. Для нас это выглядит естественно.
– Вы тоже идете на юг? – спросил Марк.
Рената снисходительно улыбнулась. Взгляните на карту Марк. Игнат, продолжай.
– Вот столько городов нам еще обходить после того, как мы выведем своих людей. Это затянется на месяцы и годы. А не за горами зима.
– И что вы предлагаете?
– Обосноваться в тихом безопасном месте. Временно. На год или два. В лучшем случае год.
– И расчищать трассу, – сообразил Марк.
– Да. Чтобы сесть потом на автомобили и ехать на юг спокойно. Толпой мы уже пытались это делать. Слишком много потерь. Нам нужно осесть.
– И вы хотите начать с этого города?
– Да. А осесть в окрестностях.
КОММУНА
***
В одном месте оказались десятки незнакомых между собой людей. Они стали жить день за днем бок о бок в незнакомом необустроенном для жизни клочке земли. Поначалу там не было ни правил, ни наказаний, ни наград, ни иерархии, ни власти. Но вскоре начали возникать законы, негласные, не навязанные кем-то, кто все равно оказался бы беспомощным перед лицом большинства, но самими жителями обители. Так зарождалась наша коммуна.
Мы – бывшие жители «сот» большого города. Изолированных квартир или домов за высокими кирпичными заборами, где ближайшие соседи не знают друг друга. Коммуникация если и возникала, то либо в деловых, либо в развлекательных целях. Для жизни и выживания люди не были нужны друг другу. Существовали номера: 01, 02, 03, 112. В зависимости от проблемы приезжала та или иная бригада и решала вопросы. Никаких самостоятельных коллективных усилий не требовалось.
Помню, как в детстве меня угнетала монотонность и предсказуемость жизни. И вот эта вот предупредительность во всем, лишающая возможности испытать хоть какой-то азарт, притупляла любые эмоции. И одиночество. Мне не было одиноко только в летних лагерях, куда меня отправляли на одну смену, потому что остальное летнее время было посвящено семейным путешествиям. Только ближе к окончанию школы я выторговала себе лагерь на все лето. И все равно во время игр подобных «Зарнице», осовремененных в квесты различной тематики, я сокрушалась: это все не по-настоящему. Вот бы враг был реальным, вот бы опасность – смертельной.
Поэтому я ничего не боялась. Гуляла допоздна, бродила по темным улицам, садилась в машины к незнакомцам. Все это добавляло остроты в пресное существование. Однажды мама нашла меня в злачном заведении в компании парней сильно старше меня (отследила местоположение по телефону) и устроила мне эмоциональные американские горки своими истеричными нотациями. Напомню, она боялась, что я стану шлюхой. Мне было обидно. Ничего аморального я не делала, а у многих подруг моего возраста случались куда менее безобидные похождения.
И даже несмотря на то, что я снова и снова проявляла своеволие, мне всегда не хватало приключений, которые будоражили бы кровь. На маму я обижалась, потому что по ее отрывистым рассказам было понятно, что она-то сполна получила острых ощущений в молодости.
Я представляла в красках, как легкий ураган превратится в торнадо, заметающий все на своем пути, или любое другое бедствие, которое потребует особенной сплоченности и геройств. Что бы ни случилось, я, естественно, должна оказаться в числе выживших, иначе к чему это все? Но и большим количество жертв не грезила, мне хотелось ощутить сплоченность перед лицом общей напасти.
С возрастом эта тяга поутихла, появился Миша, потом дети. И только сейчас я вспомнила, как грезила настоящими приключениями. Остерегайтесь своих желаний.
Коммуна стала для меня золотой серединой между жизнью в скитаниях и условно благополучной жизнью, живя которую было бы практически невозможно увернуться от боли перенесенных потерь.
Жизнь в коммуне мне нравилась. Хотя мало кто мог догадаться об этом, глядя на меня.
В прежней жизни мы разучились совершать поступки ради общего блага. Даже когда по улицам начали расхаживать толпы живых мертвецов, я все еще думала, что сейчас появится наряд полиции или пожарная бригада, которые все решат. Долгое время по привычке ждала, что электрики восстановят электричество, а лифтер починит лифт. Хоть на тот момент эти проблемы и волновали меня в последнюю очередь, но фоном такие мысли проплывали.
Красота и трагедия постапокалиптического мира заключаются в том, что в нем начало возникать множество ситуаций, в которых людям требуется совершать поступки ради общего блага. Защищенному всевозможными городскими службами, избавленному от большинства бытовых хлопот вроде добычи еды и обеспечения тепла цивилизованному мужчине, которому ни разу в жизни не требовалось кого-нибудь выручить или спасти, представилась возможность совершать настоящие подвиги по несколько раз в день.
Раньше у нас не возникало мысли разделить обед с человеком, которого мы знаем очень плохо или видим впервые в жизни. Здесь же люди следили не только за своим насыщением, но, и чтобы хватило и соседу или случайному путнику.
Раньше нам не приходилось каждый день делать выбор, от которого зависела жизнь. За исключением редких фатальных случаев. Вопрос ради чего или кого сегодня я готова рискнуть жизнью даже не стоял. В то время как всего каких-то сто лет назад этот вопрос вставал ребром перед нашими прадедами. Мы достигли высокой ступени эволюции и поднялись бы еще выше, если бы не пожадничали и не погнались за бессмертием. Все циклично. Во многом, что касается уровня жизни сейчас, мы могли бы позавидовать жителям начала прошлого века.
По вопросам обустройства разногласий почти не возникало. На первом месте – укрепление забора и надежные ворота. Обеспечить себе безопасное и неприкосновенное пространство. Чтобы не дежурить друг над другом и не просыпаться от скребков и рычания мертвецов поблизости. Все настолько хотели одного и того же, что готовы были недоедать и недосыпать, лишь бы поскорее отгородиться.
Первый вопрос, который пришлось вынести на голосование – установка указателя на шоссе, пронизывающем город, чтобы другие выжившие смогли присоединиться к коммуне. Кого-то сразу насторожила такая инициатива.
– У нас ограничены запасы продовольствия, и мы не знаем, сколько людей придет, – сомневался Игнат.
– Чем нас больше, чем быстрее мы достроим дома и расчистим город. У больших групп преимущество на открытых участках даже против стада. Чем скорее расчистим город, тем больше найдем еды. В перспективе еще нужно расчищать проезжую часть, чтобы в будущем двинуться на юг на автомобилях, а не пешком. А табличку можно снять в любой момент, – парировала Рената.
Примечательно, что во время этого разговора почти никто не задумался о том, а не безопасно ли всем сообщать о местонахождении зарождающейся коммуны? Мир априори поделился на две противоборствующие силы: живые и мертвые. Последних по умолчанию не привлечет какая-то табличка с указателем. А первые – на одной стороне. С общими потребностями и целями. Как иначе?
– А если по указателю придет вор, насильник или псих? – все-таки предположил Игнат.
– А кто-то проводил проверку каждого из нас перед тем, как в первый раз уснуть в общине? Будем проводить короткий тест на адекватность.
Мне было интересно наблюдать за тем, как вырисовываются лидеры. Нас почти три десятка, а спорят двое-трое.
В мире, где нужно было действовать, а слова мало чем помогали, я на наглядных примерах убедилась в том, что те, кто мало говорят и, на первый взгляд, не особенно склонны к эмпатии, способны принимать четкие взвешенные решения, действовать быстро и слаженно.
