– Об этом я и хочу написать, но пока не хватает слов… Да и кто такое напечатает?..
Народ призадумался…
И тогда, чтобы заполнить паузу, папа Игорь на правах хозяина произнёс тост:
– Да здравствует единственный в мире – индей…
Глава 4. Городокское приволье
«Знайте же, что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное ещё из детства, из родительского дома, – писал Фёдор Михайлович Достоевский. – Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохранённое с детства, может быть, самое лучшее воспитание и есть. Если много набрать таких воспоминаний с собой в жизнь, то спасён человек на всю жизнь. И даже если и одно только хорошее воспоминание при нас останется в нашем сердце, то и то может послужить когда-нибудь нам во спасение»77.
Дети, приходя в этот мир, не выбирают себе дорог. Сперва их жизненные маршруты определяют родители. Но годы идут, дети вырастают и сами встают у штурвала судьбы. Если полюбить свои дороги с детства, то и взрослые пути будут благословенны. Я всегда любил свои дороги…
В пять лет родители отвезли меня на лето в город Городок Витебской области78 к дедушке с бабушкой. На городокском приволье я расправил крылья, словно птица, вырвавшаяся из плена ленинградских дворов-колодцев. Здесь, по словам деда Василия79, я жил как у Христа за пазухой80.
Лето быстро закончилось, но я упёрся рогом81 и наотрез отказался возвращаться в Ленинград. И хотя мама Дина каждый год пыталась забрать меня назад, на целых двенадцать лет я остался в доме полюбившегося мне Василия Ильича.
Когда взрослые спрашивали:
– Мальчик, как тебя зовут и где ты живешь?
Я отвечал:
– Меня зовут Гриша Григорьев. Я родился в Москве, прописан в Ленинграде, а живу в Городке.
Лишь после окончания Городокской средней школы №182 я вернулся в Ленинград для поступления в Военно-медицинскую академию.
То первое лето в Городке было солнечным и жарким. А когда зной переполнял воздух, мимолётная гроза с ливнем приносила небесную прохладу. Травы быстро высыхали, и над землёй вырастала радуга.
Прямо из радуги вылетали мои любимые бабочки – павлиний глаз83. Их крылья украшали ярко-голубые узоры, похожие на глаза. Бабочки садились на цветы, травы и даже на руки. И казалось, луга смотрят на нас дивными синими очами.
Наш дом стоял на горе, а внизу журчала быстрая Горожанка с кристально чистой водой. А сколько озёр было окрест – не сосчитать!.. Вокруг раскинулись поля и леса. Много зверей и птиц жило в них. Всего было в избытке: света солнца, завораживающей голубизны и воздуха, духмяного от полевых цветов и трав. И повсюду раскинулся необъятный простор – городокское приволье.
Светило солнце, шли дожди – и лето казалось бесконечным…
Василий Ильич полюбил меня как сына, которого у него не было. Заядлый рыбак, охотник и грибник, он открывал мне в округе свои заветные места: Святое озеро необыкновенной глубины и чистоты84; старую мельницу в Третьяках85; позабытые крошечные деревушки на берегах лесных озёр и пугающие своей неподвижностью речные омуты86:
В заводи, чёрной, как дёготь,
Грузно полощется сом.
Воду сгущённую трогать
Боязно мальцу веслом.
В уши пугливую небыль
Сеет сторожкий камыш.
Омут от звёздного неба
Только рукой отличишь87.
Ещё недавно, по рассказам деда, маленькие речушки были полноводными реками, а потом пришла мелиорация88 – и реки обмелели. Но если не полениться встать до рассвета, и поныне можно поймать в речном омуте крупную рыбину.
Мы с дедом Василием шли по бескрайним луговым просторам и пели:
Колокольчики мои,
Цветики степные!
Что глядите на меня,
Тёмно-голубые?
И о чём звените вы
В день весёлый мая,
Средь некошеной травы
Головой качая?89
Где-то впереди ещё громыхала уходящая гроза, а над нами уже стояло коромысло радуги. В зарадужной вышине открывались врата Царствия Небесного, и преддверием его было – Городокское приволье…
Глава 5. Мы пахали
Василий Ильич Захаров с внуком Гришей, 1961 г.
С раннего детства Василий Ильич воспитывал у меня любовь к родной земле и труду, словно прививал черенок розы к шиповнику. Как же можно мальца пяти лет приохотить к труду, спросите вы. Очень просто: его надо взять с собой на взрослое дело.
На горе у Первого (Лугового) озера в конце Зелёной улицы у деда было поле. Там мы сажали картошку. Конечно, плуг в то время мне было не удержать, но за бороной я ходил вполне исправно. Наш школьный коняга90 Орлик был доброго нрава, поэтому дед отдавал мне вожжи91, а сам шёл сзади. Я же, словно аист, вышагивал по пашне, крепко сжимая в руках длинные вожжи. Моя макушка едва доходила до середины густого хвоста ме́рина92. И от того, что дед доверил мне управлять этой живой горой, я, переполненный чувствами, готов был обнять всю землю…
Босые ноги по щиколотки увязали в бороздах. Солнце палило. Мне было жарко ходить по пашне, и, чтобы охладиться, я нараспев читал «зимние стихи»93:
Однажды, в студёную зимнюю пору,
Я из лесу вышел; был сильный мороз.
Гляжу, поднимается медленно в гору
Лошадка, везущая хворосту воз.
И шествуя важно, в спокойствии чинном
Лошадку ведёт под уздцы94 мужичок
В больших сапогах, в полушубке овчинном,
В больших рукавицах… а сам с ноготок.
Внизу, под горой, на Луговом озере, плёхала рыба. В прибрежных зарослях бултыхались и жировали кряквы95. А в безбрежном небе расплескался яркий свет.
Когда солнце вставало в зенит, мы отправлялись домой. Дед Василий вручал мне поводья, и я единолично управлял конём. Мне казалось, что все встречные смотрят на меня и завидуют.
Однажды, когда мы распрягали на дворе Орлика, мама Оля96 спросила меня:
–Ну что, сильно проголодался?
– Ещё бы! – гордо ответил я. – Ведь мы пахали!
– А знаешь присказку о воле́ и мухе? – улыбнулась мама Оля.
– Не знаю…
– Шёл вол с поля, а на рогах у него сидела муха. И когда вола спросили, откуда он идёт, муха важно ответила: «Мы пахали»…
Я вопросительно посмотрел на деда, а тот подмигнул: не обращай, мол, внимания! Я облегчённо улыбнулся и с чувством выполненного долга сел за стол.
На завтрак я любил картофельное пюре со сливочным маслом. Сооружал из него бульбяную гору и со всех сторон обмазывал домашней сметаной. К картошке полагалась яичница с ветчиной. А на сладкое – какао «Золотой ярлык»97, густое, холодное, с толстенной молочной пенкой.
Наворачивая за обе щеки, я то и дело нахваливал маму Олю: как же вкусно она готовила! В тот день у меня был зверский аппетит, ведь – мы пахали…
Глава 6. Луговые стрекозы
Каждый год мы с папой Игорем заготавливали новые удочки в лесу за деревней Прудок. Выбирали самые длинные и ровные стебли орешника и березняка, ошкуривали, шлифовали и, закрепив на поленнице98, сушили несколько дней.
Ярко светило солнце. Мы с отцом загорали в огороде, наматывали леску на удилища, делали поплавки и строили грандиозные рыбацкие планы. Эта работа занимала порой весь день, но счастливые часов не наблюдают99.
Когда снасти были готовы, мы прятали их в лесу у Святого озера, до которого было около семи километров. Там же, на плавунах100 болотистых берегов, надо было сделать мостки из прибрежных кустов ольхи и лозы.
Наутро мы ловили живцов на речке Горожанке и вновь отправлялись на Святое, чтобы успеть на вечернюю зорьку. Иногда до темноты здесь удавалось поймать несколько щук и окуней. А когда на закате мы уходили домой, лес вокруг преображался, становясь незнакомым и сказочным. До Городка добирались уже затемно, через Волкову деревню101. И, чтобы не сбиться с пути, пели102:
Издалека долго
Течёт река Волга,
Течёт река Волга,
Конца и края нет.
Среди хлебов спелых,
Среди снегов белых
Течёт моя Волга,
А мне семнадцать лет.
На другой день мы забирались в поля, где в высоких травах ловили луговых стрекоз и кузнечиков, чтобы пойти на язя103. Иногда вместе с нами путешествовала мама Дина, которая тоже была азартной рыбачкой. Больших кузнецов поймать было непросто, и, когда это удавалось, мы радовались и смеялись от всей души. Здесь, в лугах и полях, на реках и озёрах мы пережили немало гроз и дождей и видели много солнца.
Назавтра в прозрачной предрассветной темноте мы уходили по Киевскому шоссе в Прудок. На пустынной дороге за нами вставало солнце. Просыпался птичий хор. Туман постепенно рассеивался, и пение птиц, сливаясь со стрекотом кузнечиков, становилось всё голосистей. От этих звуков воздух вибрировал и становился таким плотным, что, казалось, его волны раскачивают нас. Перестук колёс на далёкой железной дороге нарастал и стремительно приближался. Моя душа трепетала и замирала: чудилось, вот-вот из утреннего тумана на нас вынырнет поезд…
Река парила на утренней зорьке… За плотиной мы забрасывали удочки в зеркальный омут, словно в голубое небо. И казалось, застывшие поплавки тихо покачиваются в бездонной вышине. Да и сами мы находились незнамо где: то ли на небе, то ли на земле. А когда удавалось поймать язя, взлетали ещё выше – до самого седьмого неба!..
Домой мы возвращались по разнотравью росистых лугов. Папа Игорь с мамой Диной придумывали разные истории о больших рыбах. Мы любили друг друга и были самыми счастливыми людьми на всём белом свете. От избытка чувств говорят уста и поёт распахнутая душа:
Издалека долго
Течёт река Волга,
Течёт река Волга,
Конца и края нет.
Среди хлебов спелых,
Среди снегов белых
Течёт моя Волга,
А мне уж тридцать лет.
Сегодня моих родителей уже нет в этом мире. Надеюсь, они живут в горних весях, где нет болезней, печалей, и жизнь бесконечная. Когда я думаю о них, словно небесный ключ открывает мои воспоминания: я вновь вижу восходы, закаты, дожди, грозы и бескрайние луга… И в музыке крыльев луговых стрекоз слышу:
Издалека долго
Течёт река Волга,
Течёт река Волга,
Конца и края нет.
Среди хлебов спелых,
Среди снегов белых
Гляжу в тебя, Волга,
Седьмой десяток лет.
И пока во мне звучит эта песня, из лугов детства вылетают – луговые стрекозы…
Глава 7. «Я люблю тебя, жизнь»104
«Если вы делаете что-то прекрасное и возвышенное, а этого никто не замечает – не расстраивайтесь: восход солнца – это вообще самое прекрасное зрелище на свете, но большинство людей в это время ещё спит», – сказал как-то Джон Леннон.
Стоит солнцу показаться из-за горизонта, что есть мочи запевают птицы и начинается бешеный клёв рыбы. Поэтому я старался проснуться как можно раньше. Когда это удавалось, я встречал восход с удочкой в руках, и, чтобы разогнать остатки сна, тихо напевал:
Я люблю тебя, жизнь,
Что само по себе и не ново,
Я люблю тебя, жизнь,
Я люблю тебя снова и снова.
На берегу омута, под затопленным кустом, хотелось поймать язя, головля105, ельца106 или окуня107. Но вместо них клевала уклея108, пескари109, склизи110 и сморда111.
Затянутая туманом, река парила. Даже если рыба не клевала, я чувствовал себя как в раю и – сам того не зная – наполнялся Ветром Радости. Простояв пару часов на речке, к удивлению взрослых, без улова домой я не возвращался.
После ленинградской коммуналки дом деда казался мне огромным, хотя был всего сорок восемь квадратных метров. И в доме этом рассвет за рассветом, закат за закатом встречали со мной дед Василий, бабушка Ольга и прабабушка Ирина Егоровна112. Так как я вырос в Белоруссии, то до сих пор иногда путаю ударения.
Я был не очень послушным, зато чрезвычайно самостоятельным мальцо́м – чего-чего, а упрямства мне было не занимать – и, как все дети, порой любил покапризничать. Василий Ильич, как правило, не обращал на это внимания и лишь приговаривал:
– Если ломать упрямство в детстве, то может сломаться и характер.
Но однажды «личность моя» так развыпендривалась, что бабушке Ирине Егоровне пришлось подвергнуть меня «народному лечению» – бесконтактной порке. Я был посажен под «грохот» – большое железное корыто, по которому бабушка ритмично ударяла розгами и в такт приговаривала:
– Бязу́рник113 ты несчастный! Не упиру́й114!.. Не упируй!.. Не упируй!..
После этого своеволие моё заметно уменьшилось.
Дед Василий учил меня ловить рыбу и понимать мир природы. Папа Игорь – писать стихи. Мама Дина – рисовать церкви и слушать музыку. Мама Оля с детства прививала любовь к порядку, а бабушка Ирина уводила в мир сказки.
Сказок было много. Летом они читались на высоком крыльце нашего дома, а в долгие зимние вечера – возле залитой огнём печки-голландки. И сегодня, глядя на мерцающие угли, мне вновь хочется слушать о Кощее Бессмертном и Бабе-яге; о Василисе Прекрасной и трёх всадниках, белом, красном и чёрном; хитрой лисице115; о Коньке-Горбунке116; Чёрной курице117 и городке в табакерке118; о Щелкунчике119, вступившем в бой с армиями мышиного короля; о Калифе-аисте и Маленьком Муке120; о Русалочке и Снежной Королеве121…
Сказочными были и шоколадные наборы, которые присылала мне из далёкого города на Неве мама Дина: «Сказки Пушкина», «Аленький цветочек»122, «Иван-царевич и серый волк»123…
О, незабываемые тихие вечера, когда день в окне на глазах переходит в сумерки, а потом в ночь: точно капля фиолетовых чернил растворяется в оконном проёме, сначала едва-едва, а потом – до густоты и цвета в чернильном пузырьке… О, сладостная неторопливость, казалось, бесконечной жизни…
Как-то я допоздна зарыбачился на своей милой речке, и в доме уже зажглись окна. Я вбежал со словами: «Немедленно погасите свет, а то мне поздно будет гулять!». И когда по моей просьбе выключили свет, от радости я запел – я люблю тебя, жизнь…
Глава 8. «Заправлены в планшеты космические карты»124
После запуска первого в мире искусственного спутника Земли125 Рэй Брэдбери126 написал: «Тот огонёк в небе сделал человечество бессмертным». Везде повторялись слова Циолковского127: «Земля – колыбель разума, но нельзя вечно жить в колыбели».
И теперь земляне с нетерпением ждали, кто первым полетит в космос. «Сказать, что полёт Юрия Гагарина128 поразил мир, – это значит ничего не сказать. Мир был взволнован, восхищён, шокирован, воодушевлён»129. Помню, как торжественно прозвучали в тот день знакомые всем советским людям позывные «Последних известий»130:
Родина слышит, Родина знает,
