– Хватит, хватит, – со смехом остановила ее матушка Феофания, – видим, что способности тебе Бог дал. А скажи, почему ты хочешь петь именно в церковном хоре?
– А где же еще? Я хочу научиться петь так же красиво, как ваши послушницы.
– Ну а ты что скажешь? – повернулась игуменья к Вере. – Чего ты хочешь?
– Я? Я как сестра… Хочу жить в монастыре, Боженьке служить, в храме петь.
– Хорошо. Но должна вас, девочки, предупредить, что в монастыре вам уж не придется мягко спать, сладко есть, а придется каждый день вставать до свету на утреннюю молитву, соблюдать посты и исполнять послушания, какие назначат, без капризов. Вся эта благодать нашими руками создается. И огород сами возделываем, и за скотиной ухаживаем. К этому вы готовы?
– Да оне… – вступила было Матрена, но осеклась под строгим взглядом игуменьи, отступила за спины внучек.
– Им здесь жить, с них и спрос, – сказала матушка Феофания и посмотрела на девочек.
– Я буду стараться. – Голос Аси не дрогнул.
– Я тоже… как сестра, – прошептала Вера, потупившись.
– Не слышу.
Девочка оглянулась на бабушку, тетку, сестру, подняла глаза на настоятельницу и ответила уже громче:
– Готова.
Игуменья обратилась к Матрене:
– Ну что ж, учитывая обстоятельства и желание девочек, примем их послушницами.
Затем обратилась к Матрене и Евдокии:
– Сейчас матушка Ксения, наша регентша, проводит вас в трапезную. А как отобедаете, девочек отведут в келью, а вы пожалуйте ко мне с их документами.
В трапезной было чисто, светло и многолюдно. Длинные столы накрыты белыми скатертями и уставлены блюдами с пирожками, хлебом, крупно нарезанными свежими овощами. На лавках за столами сидели богомольцы. Одни, поев, вставали, их место занимали следующие. Между столами сновали послушницы, подавая наполненные тарелки, убирая опустевшие. За порядком следила пожилая монашка.
После постного, но вкусного обеда девочки попрощались с бабушкой и тетей и, взявшись за руки, последовали за матушкой Ксенией.
Келья, в которую их привели, представляла собой небольшую комнату с выбеленными стенами. Четыре железные кровати с тонкими матрасами, жесткими подушками, стол с подсвечником и стопкой богословских книг, пара табуреток, икона в левом углу да вешалка за шторкой – вот и все убранство. Ася подошла к окну. В глубокой нише на подоконнике лежало чье-то незаконченное рукоделие. Окно выходило в огород. Над грядками склонили спины монашки и послушницы. Все вокруг было чужое, непривычное. Верочка села на свободную кровать, на ресницах скапливалась влага, готовая пролиться слезинками. Ася присела рядом, обняла сестру.
– Ну ты чего? Думаешь, в приюте было бы лучше? Здесь хоть сытыми будем. И не обидит нас никто. А главное – мы всегда будем вместе! И пению учиться будем, – добавила она мечтательно.
– Я домой хочу, по маме скучаю, – в голос заплакала Вера.
Ася пыталась найти слова утешения, но и сама вспомнила мамину улыбку, запах, мимолетную ласку, вспомнила светлицу в доме, теплую свежевыбеленную печку, цветастые занавески на полатях. А теперь им придется жить в этой чужой комнате с голыми холодными стенами, и никто утром не разбудит поцелуем, не приласкает. Слезинки одна за другой неудержимо побежали по ее щекам.
Заглянувшая в келью монашка застала новых послушниц сжавшимися в единый комочек на краю кровати и поливающими друг друга слезами. Она подошла, села рядом с девочками, обняла обеих.
– Что-то сыро в вашей келье стало. Слезы-то ручейками по полу бегут. Так, глядишь, у вас тут мокрицы заведутся. А все от праздности. Не принято у нас днем без дела сидеть. Кельи для ночного отдыха предназначены, а днем полагается либо молиться, либо трудиться. Осмотрелись, пора и делом заняться. Дело-то оно лучшее средство и от печали, и от тоски. Пойдемте-ко в огород, я вам послушание на сегодня назначу. Там, на солнышке, среди других послушниц слезки-то ваши и высохнут.
Детские души не могут долго находиться в печали. Погожий сентябрьский день, новые знакомства, старательная работа на грядках, привычная для девочек из предместья, вытеснили горести, высушили слезы.
А вечером состоялась репетиция церковного хора. Хористки собрались в небольшой светлой комнате. У стены напротив входа стояло пианино. В центре комнаты находился длинный стол, вдоль него расположились простые крашеные скамьи. Уже знакомая сестрам матушка Ксения, регентша хора, раздала послушницам, в том числе новеньким, листы бумаги с непонятными значками, сама села за инструмент.
– Итак, начнем сегодня с тропаря «Молитва Пресвятой Богородице «Нерушимая стена».
Послушницы, слегка откашливаясь, зашуршали листочками и стихли. Ася и Вера в растерянности смотрели на черточки и крючочки на бумажках.
Регентша заметила их смятение.
– Вера, Ася, вы грамоте обучены? Читать умеете? – спросила она.
– Да, мы ходим… ходили в церковно-приходскую школу, – ответила за двоих Ася. – Только тут не буквы, а что-то непонятное.
– Это ноты. Похоже, нотная грамота вам незнакома. Это ничего, научим. Пока слушайте хор и тихонько подпевайте, если сможете.
Репетиция началась. Послушницы пели слаженно, но матушка Ксения то и дело прерывала хор стуком по пюпитру, делала замечания. Хор снова и снова повторял отрывки из тропаря, пока регентша не кивнула удовлетворенно. Затем перешли к следующему песнопению. Вера скоро утомилась. Она бестолково таращилась на свой листок и чуть слышно повторяла незнакомые слова молитвы. Ася освоилась быстро, под одобрительными взглядами регентши подпевала все громче, уверенней те слова, которые смогла уловить.
Все в новой жизни было для Аси любопытным, интересным, она с удовольствием, с жадностью училась пению, вот только бесконечные молебны утомляли, навевали скуку, ее деятельной натуре трудно было выдержать длительное стояние в храме.
А Верочке службы нравились, слова молитв с каждым днем становились понятнее, она постигала их смысл, поэтому долгие службы скучными ей не казались. Для нее это был разговор с Богом и с ушедшей на небеса матушкой. Девочка верила, что мама, став ангелом, ее слышит, любит и оберегает, как оберегала в земной жизни. Эти неслышные окружающим разговоры успокаивали Верочку, примиряли со случившимся, с нелегкими обязанностями послушницы.
Дни девочек были расписаны по часам. После утренней службы и завтрака в трапезной они отправлялись в классы. Верочка, как умеющая читать и писать, была зачислена на вторую ступень, где, кроме Закона Божьего, изучали краткую историю «Ветхага и Новага Завета», а также арифметику, чтение и чистописание. Ася после экзамена попала на третью, высшую ступень обучения. Главными предметами там были, конечно же, Закон Божий и Священная история. Помимо этого девочкам преподавали грамматику, арифметику, русскую историю со времен Петра Великого и географию. Уроки вели приходящие учителя, кроме них в классе обязательно присутствовала монахиня, надзирающая за благопристойным поведением и прилежанием учениц. Не забалуешь. Учиться приходилось старательно, но сестрам это даже нравилось, обе были способными к учению. Уроки длились до обедни и позже продолжались после службы и трапезы. Заканчивалось учение уроками рукоделия. Вела их одна из монахинь, матушка Наталья. Тут особенными успехами и прилежанием отличалась младшая из сестер, Верочка. Девочку так радовало, что ее работы отмечают, что она очень старалась и в результате стала лучшей ученицей. Монастырская жизнь нравилась ей все больше.
Ася же рукодельничать не любила, ее неугомонному, подвижному характеру претило долгое сидение за пяльцами или кропотливая работа спицами. Зато она стала первой в науках, особенно в истории и географии, здесь ей все было интересно, любопытно. Оказывается, мир такой большой и разный! Каких только земель, каких чудес, каких народов в нем нет! И так хотелось все это увидеть своими глазами, везде побывать!
После вечерней службы девочки обучались пению или выполняли назначенные каждой послушания по хозяйству: на кухне или в огороде. При таком расписании скучать по дому и плакать им было совершенно некогда.
Вскоре монастырские порядки утратили для сестер Севастьяновых свою новизну, стали привычными. И потекли дни, похожие один на другой.
Глава 3
Масленица
Асю разбудил аппетитный запах пекущихся блинов. Луч солнца скользил по выбеленному боку печки. Рядом уютно посапывала спящая Верочка, согревая Асину спину. За печкой негромко переговаривались бабушка Матрена с Варей. Зашипела сковорода, в сарайке замычала корова – родные, с детства знакомые звуки. Как же скучала Ася по дому, семье все долгие шесть лет монастырской жизни! Послушницам редко разрешалось навещать своих родных, только по особым случаям, тем дороже были эти дни для сестер. Вчера настоятельница отпустила их домой по случаю Масленицы, попрощаться с родными: Анастасии предстоял постриг в монахини, через месяц врата монастыря закроются за ней навсегда.
Но это будет только через месяц, а пока впереди несколько счастливых дней дома. Ася тихонько выскользнула из-под одеяла, прошлепала босыми ногами по теплым доскам пола. В горнице сестра Варя хлопотала у печи, бабушка процеживала только что надоенное молоко, на столе высилась горка блинов и попыхивал самовар. Ася стянула верхний блин – горячий, кружевной. Как же вкусно!
– Ох, Варя, какая ты хозяйственная-то! Женихи за такой невестой в очередь выстраиваться должны, – сказала она, наливая себе чай и устраиваясь на любимом месте у окошка.
– Да зачем мне очередь? Одного вполне достаточно, – пожала плечами сестра.
– Одного? – Брови Аси поползли вверх. Она перевела удивленный взгляд с сестры на бабушку. – Никак посватался кто?
– И правда, чего мелешь? – проворчала Матрена. – Есть у Варюшки жених, Захаром Шамониным зовут. В аккурат опосля Пасхи, Бог даст, обвенчаются, свадебку сыграем.
Ася перестала жевать, уставилась на сестру.
– Варь, а ты не боишься?
– Чего?
– Замуж выходить. Вдруг он тоже… опойка, как наш папка был.
– Нет, – улыбнулась сестра, – Захар не такой, он добрый, котенка и того не обидит. Вот он зайдет, сама увидишь.
– А как же бабушка? Ты уйдешь, она одна на старости лет останется?
– Не уйду. Захар пришлый, рыбинский он, к нам в избу жить придет, и бабуля с нами будет.
Из запечного закутка, зевая и потягиваясь, вышла заспанная Верочка.
– Вы чего меня не будите-то? Я так все блины проспать могу, – заворчала она.
– Вер, слышь-ко, Варвара наша замуж собралась. На Пасху под венец пойдет.
– Ну так и пора уже, – подала голос Матрена. – Двадцать второй годочек девке пошел, засиделась. И мужик рукастый нам в дом ох как нужен! Забор вон поправить, и крыша сараюшки протекает… Да мало ли мужской работы в хозяйстве? Сколь можно Петра-то просить? У него своих забот хватает. А Ванятка мал ишо.
Глаза Верочки загорелись любопытством. Она порывисто обняла сестру.
– Ой, Варя, а какой он, твой жених? А как он к тебе посватался? А где познакомились? А фата у тебя будет? – засыпала она вопросами Варвару.
– Да Захар скоро придет, сами увидите, какой он. Не висни на мне, у меня блин сгорит, – отбивалась Варя от младшей сестры.
– А мы-то с Верой и на свадьбе не погуляем, и на венчание не попадем, – опечалилась Ася. – Запрещено нам, монастырским, на свадьбах присутствовать.
– Мы молиться за вас будем. – Верочка перекрестилась на киот с иконой.
После завтрака сестры Севастьяновы в сопровождении Вариного жениха отправились в город на масленичное гулянье.
Захар Шамонин оказался учителем словесности, недавно назначенным в слободскую церковно-приходскую школу. Пенсне на цепочке, форменная фуражка с лакированным черным козырьком, пушистые русые усы и небольшая бородка придавали ему солидности, так что девушки даже заробели в его присутствии. Но на деле молодой человек оказался добродушным любителем побалагурить, и Ася с Верочкой быстро освоились, словно давно знали будущего зятя.
Решено было отправиться в самое сердце праздника – в город, на Сенную площадь. Ну и что, что далеко? Разве это помеха для молодых, если хочется повеселиться?
Погода явно намекала на скорую весну. Под ботинками хлюпал подтаявший снег, солнце искрилось в бахроме сосулек на стрехах домов. Воробьи радостно праздновали конец холодной зимы, им и невдомек, что впереди еще мартовские метели.
Базарная площадь шумела и пела на все лады: тут и дудки скоморохов-зазывал, и гармошка трактирного гуляки, и крики торговок, и детский смех, и отчаянный визг девчат на качелях. Глаза у сестер разбежались, хотелось всего и сразу: и прокатиться на карусели, и полетать на доске, висящей на цепях, и поглазеть на представление бродячих кукольников. Весело!
Захар купил сестрам угощение – красных карамельных петушков и медовых пряников. Вкусно!
Верочка то и дело пугалась, одергивала старших сестер, а Захар, наоборот, подзуживал, и Ася с замирающим сердцем подлетала на доске, как ей казалось, к самым облакам – ой, не ерыкнуться[2] бы!
Все хорошее имеет свойство быстро заканчиваться. Надвигались сумерки, пора было отправляться в обратный путь. И они было пошли, но их внимание привлек балаганный зазывала в кафтане, отороченном красной тесьмой. На колпаке трепетал пучок разноцветных лоскутов. Забавный человечек выделывал кренделя перед шатром цирка и кричал:
Представление начинается!
Сюда! Сюда! Все приглашаются!
Стой, прохожий! Остановись, на наше чудо подивись!
Барышни-вертушки, бабы-болтушки,
Старушки-стряпушки, солдаты служивые,
И дедушки ворчливые,
С задних рядов протолкайтесь, к кассе направляйтесь,
За гривенник билет купите и в балаган входите!
– А давайте посмотрим представление? – загорелась Ася. Уж очень ей не хотелось, чтобы этот замечательный день так быстро закончился.
– Да ты чё хоть? В балаган! Грех какой. – Глаза Веры стали круглыми как пятаки.
– Так Масленица же! Сейчас развлекаться не грех. Мы же больше никогда этого не увидим в своем монастыре. И мы пока послушницы, не монашки. Ну пожалуйста! Там фокусы, дрессированные собачки, канатоходец. – Ася показала на яркую афишу возле окошка кассы.
– Да темняет[3] уже, домой нам пора. – Варя в сомнении посмотрела на Захара, а тот неожиданно поддержал Асю:
– Успеем домой-то. Извозчика возьмем. Когда еще удастся посмотреть цирковое представление? Труппа, говорят, хорошая, из Варшавы.
Возле кассы действительно собралась небольшая очередь. Не слушая робких возражений Веры, Захар купил билеты, и через несколько минут вся компания усаживалась на свои места под полотняным куполом. Они с любопытством рассматривали круглую арену, посыпанную опилками и устланную брезентом, балкончик над плюшевым занавесом, шумную разномастную публику. Внизу, ближе к арене, рассаживался народ почище, понаряднее – купеческого звания, чинуши; выше, на галерке, попроще – из рабочих да слободских; а в ложе напротив занавеса занимали мягкие кресла нарядные дамы с веерами и кавалеры в сюртуках.
На балкончике рассаживались за свои инструменты музыканты. Неожиданно грянули фанфары, занавес раздвинулся, и на арену двумя шеренгами вышли девушки в гусарских ментиках и киверах, украшенных плюмажем. На девушках были пышные короткие, едва прикрывающие колени, юбочки. Стройные ноги обтягивали белые чулки. Верочка, увидев это, ойкнула и перекрестилась:
– Свят, свят, свят… Говорила вам, нельзя сюда идти! Безобразие бесовское…
Она порывалась встать и уйти, но на нее тут же зашипели зрители с задних рядов, пришлось смириться и сесть. А Варя с беспокойством поглядывала на довольного Захара. Ася не замечала этих волнений, она с любопытством наблюдала за происходящим на арене. Девушки выделывали па в такт музыке как одно целое, ловко крутя золочеными жезлами.
Из-за занавеса вышел мужчина во фраке, с бутоньеркой в петлице. Он торжественно прокричал что-то непонятное, арена заполнилась артистками в блестящих костюмах и артистами в полосатых трико, плотно облегающих сильные красивые тела – представление началось. Сестры, забыв обо всем на свете, затаив дыхание, наблюдали за воздушными гимнастами, борцами, канатоходцами, акробаткой, гибкой как змея. И Верочка со всеми вместе заразительно хохотала над проказами клоуна. Вновь ведущий вышел на опустевшую арену, прокричал что-то неразборчивое, Ася разобрала только «Стани́слав Бартошевский!». Рабочие прикрутили фитили ламп. В полумраке раздалась зловещая барабанная дробь, а когда свет вспыхнул вновь, зрители увидели посреди арены закутанную в черный плащ фигуру в цилиндре. Артист раскинул руки в белых перчатках, и плащ вдруг оказался алым. По рядам пронесся вздох удивления. Дальше происходили невероятные вещи: то в руках у фокусника невесть откуда возникали цветы, то из цилиндра вылетал голубь, то из перевернутого стакана с водой не проливалось ни капли.
Затем фокусник попросил у господ, сидящих в первом ряду, какой-нибудь небольшой предмет. В руках у него оказались карманные часы. Один пасс руками – и они исчезли! Господин заволновался, потребовал вернуть ценную вещь.
– У меня, уважаемый, ваших часов нет, извольте убедиться. Но я сей же час найду, кто их прикарманил.
Бартошевский одним прыжком преодолел барьер, взбежал по ступеням прохода и остановился возле Аси, пристально посмотрел ей в лицо. В зеленовато-карих глазах она увидела золотистые искорки, яркие губы изгибались в лукавой улыбке, узкая ладонь с длинными пальцами изящным жестом раскрылась перед ней. Она ощутила еле уловимый аромат лаванды.
– Барышня, верните этому господину часы, – сказал он так громко, что слышно было во всем шатре.
– Я… у меня их нет.
– Потрудитесь проверить карманы. Думаю, они у вас.
Ася сунула руки в карманы расстегнутого тулупа… и вытащила злополучные часы.
– Мерси! – Артист склонился в шутливом полупоклоне, поцеловал руку совершенно ошеломленной барышни и под аплодисменты зрителей легко сбежал по ступеням к просиявшему хозяину ценной вещицы.
Дальнейшее действо Ася видела как в тумане. Вокруг артиста танцевали девушки в летящих одеждах, похожие на миражи. Одну из них он заключил в черный пенал, а когда под барабанную дробь открыл его, девушки там не оказалось. Зрители вновь заволновались. Верочка, бледная, испуганная, крестилась и молилась. Барабан смолк, зазвучала скрипка, и из-под купола шатра спустились увитые бумажными цветами качели, на которых покачивалась и посылала всем воздушные поцелуи та самая девушка. На этом представление окончилось.
Все последующие дни в родной слободе Асю не покидала задумчивость. Если днем ее отвлекали разговоры, забавы, домашние хлопоты, то ночью, стоило ей закрыть глаза, как перед ней вновь и вновь возникали карие очи с искорками, лукавая улыбка, раскрывающаяся, как цветок, рука с нервными пальцами. Ей снились танцующие девушки в легких одеждах, рукоплещущие ряды зрителей. Неужели вся эта яркая, пестрая, праздничная жизнь не для нее? Неужели она так и останется безымянной, безликой певчей на клиросе? И никогда никто не подарит ей такой взгляд, каким Захар смотрит на Варю? И даже имени своего она лишится при постриге в монахини. Отказаться от пострига? Но куда ей деваться? На что жить? В родительском доме она только гостья. Нет у нее пристанища, никому-то она не нужна в миру.
Вот и последний вольный день, Масленица заканчивается, начинается Великий пост. После обеда сестры попрощались с родней, Петр отвез барышень через Волгу в город до церкви Ильи-пророка, сам отправился дальше по делам. Чем ближе подходили сестры к монастырю, тем большее волнение охватывало Анастасию.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
