Страница 4 из 8
от Аннеты 4 октября
Долгий-долгий сентябрь, яркий, как золотое перо, и горький, что полынь-трава, наконец-то увел свои дни. Ничего не изменилось в моей внешней жизни, буровая-дом, дом-буровая, но кто бы знал, как все обострилось, как зашкаливают мои вихри за крайние точки! Я похудела, и лицо мое подурнело, одни глаза горят да губы, да румянец сжигает щеки; на меня оглядываются отдыхающие, когда руки в карманы, в куртке и брюках иду сквозь них, как сквозь лес. Мне претит выражение скотства на их лицах, поспешность, с какой они сбиваются в пары, все то, о чем сплетничают горничные с официантками.
Вы скажете – а сама? И сама. Проснуться бы от этакой жизни.
Нет, Марина, ничего не поможет. Как разберусь? Я словно в яме, в цепях и чарах, и могу лишь молиться на прежнюю радость, на чистую жизнь в предчувствии божества. Конечно, я укорила Ивана его поступком, сделала возмущенный жест, а он так любовно глянул мне в глаза, что все поплыло, как в тумане.
Нет, нет. Сбежать бы куда-нибудь, помолчать, поощущать благодать – я бы воскресла. Да куда денешься?
Детишки сидят у меня целыми днями, клеят, вырезают. Девочка в первом классе, мальчик в четвертом, милые белоголовые птенцы. Мать ровна с ними, любит обоих, и они любят друг друга. Такое детство будет светить им всю жизнь.
Ребятня обожает ходить со мной на буровую. Там выстроили теплушку из свеже-обструганых досок, мы слизываем с них капли светлой смолы. Рая доверяет мне. К тому же, на буровой – отец, пусть-ка побудет с ними, а ей минутка тишины в доме.
В теплушке рабочий телефон. Иван любит звонить мне оттуда, и вообще отовсюду, когда я в полном одиночестве работаю в нашей избе, в общей каморе. Голос у него теплый и совершенно безнадежный.
А дни! А дни! Дождь, дождь, дождь, и в нем тихая прелесть мокрых дорог, мокрых веток, влажного воздуха. Таким-то деньком я несла с буровой тяжеленный рюкзак с образцами гипса, алеврита, известняка для моего геологического собрания и бубнила под нос нечто нудно-личное, по обыкновению.
Было туманно, сеялся мелкий дождичек, любимые сосны стояли темные, полные влаги. Держась за лямки, я крепко вышагивала по мокрой тропинке, как вдруг остановилась, как вкопанная. В единое мгновение представилась мне наша Земля, повисшая в пустоте, налитая жуткой каменной тяжестью, той самой, той самой, что оттягивает сейчас мои плечи. Это было как вспышка, как ясное видение, до которого дотянешься рукой.
Откуда хелпарь? Кто протянул руку?
Домой явилась шумная и веселая, ободренная, точно пловец, доставший дно среди взбаламученных волн. Вот оно что! Нужно взлетать, до высокого и чистого, чтобы не захлебнуться в житейской хляби. Вот оно что!
И с этим новым знанием и почти прежней радостью принялась за мытье полов в комнате и коридоре. Тра-ля-ля! Да пусть меня бросят и забудут все! – я это я, и я уйду по дороге, смеясь и размахивая руками. Тра-ля-ля…
Пела-то я пела, да своей радостью ранила "её", да и сама моя радость была, в сущности, местью. Поднялся крик, хлопнула дверь.
Ах, Марина, грустно это.
Расскажите же о себе. Вы так сдержаны, замкнуты. Или не доверяете?
от Марины 11 октября
Ты все любопытствуешь, девочка, что я за птица? И представляется тебе нечто загадочное, "необыкновенное", непостижимое для обыкновенных смертных? Драть вас некому, молодых безумцев, прости господи! Сколько сил ухлопается на одоление благоглупостей!
Так и быть, приподниму завесу тайны, опишу день своей жизни, хотя бы вчерашний.
Был пасмурный октябрьский понедельник. Тучи цеплялись за крыши домов, волокли по улицам лохмотьями тумана, все было мокро, мозгло, препогано. Тяжко в такую погоду затемно выйти из дома, увидеть помятое ночью крыло моего PEUGEOT, еще тяжче отправиться общественным транспортом в чужую фирму, шагать в светлом пальто вдоль ревущей автострады и не иметь возможности ни увернуться от грязных брызг из-за дурацкой насыпи через протоку, столь же мерзкую, как все окружение, ни повернуть назад из-за сомнительной срочности дела: подлинной подписи и синей печати на договор-счёте.
Вопреки телефонному приглашению, на предприятии никто не ждал. Президент компании был болен, генерального ждали не раньше обеда. Пришлось бродить по этажам, терять время. Искомую подпись я получила лишь в начале четвертого, в пятнадцать-двадцать. День бездарно пошел насмарку.
В полной мере ощутила я свою потерянность в пространстве дня. Еда – единственный островок в этой пустыне. Иззябшая, голодная, в жутком настроении очутилась в первой попавшейся столовке с вывеской "Харчевня". Зеркало над умывальником доконало меня. С тарелками на подносе пробралась к дальнему столику, где старичок-пенсионер доедал гречневую кашу, в надежде, что вот-вот останусь одна. Не тут-то было. Мой визави не спешил. Обежав меня живыми глазками, он поискал предлог для разговора. Количество горчицы в моей тарелке изумило его. Возбужденно поерзав на стуле и не совладав со старческой болтливостью, он обратился ко мне с назиданием.
– Хотите жить до ста лет? Ешьте перец, а не горчицу.
Кусок встал у меня в горле. "Отвяжись, – огрызнулась я втихую, – нужна мне больно эта жизнь, да еще до ста лет!"
Понедельник длился, наступал вечер. Ты помнишь нашу усталость, наши вечерние магазины, бомбочки нервических ссор. Пройдя их, с набитой сумкой я оказалась у знакомого дома, не моего, но моего друга. Когда-то сердце обрывалось у его порога, а коридор казался пустым и гулким. Сейчас мой друг был болен гриппом. Когда-то он казался мне божеством, когда-то нежно и ласково попросил не осложнять его жизнь рождением ребенка. Сейчас он был раздражителен, как никогда.
Накормив его ужином, я вновь надела пальто.
– Останься, – предложил он. – Не уходи.
– Нет, нет.
– Почему?
– Это было бы не в радость, а с тоски.
– У тебя тоска?
Смешно сказать, но после стольких лет он казался озадачен. Тоска, привилегия художественных натур, его привилегия, и вдруг у меня?!!
Циферблат метрополитена показывал три четверти одиннадцатого, когда в очередной раз распахнулись двери поезда. Гордость столицы, московская подземка… убийственно нуждаться в ней ежедневно! Ты помнишь наше метро, вой колес на перегоне, оглушительные объявления станций. Опустошенная, смертельно уставшая, опустилась я на диван и закрыла глаза чуть не в полуобмороке.
Очнулась и вижу: напротив сидит горбунья. Голова в плечах, острое изможденное лицо, одинаковое у всех горбуний, а на коленях ребенок, мальчик лет четырех, просто и чисто обутый-одетый, нежно повторивший в своем лице острые черты матери. Бальзам пролился в мое сердце. Да неужели жизнь обошлась с нею мягче, чем со мной? А живет, не гневит судьбу, и росточек растит, маленькая героиня.
Столь равновесным оказался вчерашний день. Нынче не то. Стена заоконная не перечеркнулась еще вечерней тенью, а все разбежались по домам делать свои дела, потому что ушел Управляющий. У меня нет своих дел, мне некуда спешить. Сижу, злюсь.
Что, Аннета, какова сермяга? А ты-то… а-а. Нет, золотце, все проще, в том-то и дело. Проще и страшнее. Так-то.
от Аннеты 13 октября
Милая Марина! Я потрясена Вашим письмом. Что значат в сравнении с ним все мои бирюльки! Что происходит, когда что-то происходит? Ничего не понимаю, скоро вообще перестану разговаривать, так все сложно. Советовал же Эпикур молчать пять лет. Вот и замолчу. Шутка.
Снова вечер, пора писем. Я лежу в постели, отдыхаю после субботней бани. Подсохшие волосы рассыпались по плечам, на груди дышит кружево сорочки. Никто не видит меня сейчас, не шепчет заветных слов. Светло и печально.
…"Купите наши травы. Красная лечит от любви, синяя от печали"… Ах, где мне найти красную траву? Нет, лучше синюю.
Пустой вечер, пустое письмо.
Возле подушки лежит и еле дышит крошечный котенок, пестрый, с голубыми глазами. Это пьяные буровики поиграли им в футбол. Я отняла с криком. Людвиг ухмыльнулся, заявился ко мне, долго сидел, покачиваясь на стуле, вздыхал и бубнил о том, как он меня "ув-важает и ж-жалеет", а в заключение попросил взаймы двадцать пять рублей.
Не понимаю. Точно гриновский домовой на холодной печке, я не в силах ничего понять. Почему они так поступают, эти люди? Мужчин не понимаю, боюсь понять. Ищу в них силы и мудрости, а … смотреть тошно. Иван мой нежный убил лося. Это страшная тайна. Мы ходили к тому месту. Косматый зверь лежал на боку, в глазах застыла смертная мука. Это не охота, это убийство. И сейчас в нашей кладовке стоит таз с огромными костями, будто изрубленный любовник. Брр.
Сосны, сосны шумят. Все собираюсь послушать их.
Скромное открытие этой недели: математика. Алешенька приступил к составлению простеньких уравнений с Х. И мне увиделось, что уравнения математики – это ловушки играющего ума, тиски, из которых бедному Х никогда не вырваться, коль скоро он дал себя о-предел-ить, связать через что-то иное. Греки не знали уравнений и свои построения чертили палочкой на песке.
Пустой вечер, пустое письмо.
Передо мной зачитанная книга. Паустовский "Ручьи, где плещется форель". Ах! Любовь певицы Марии Черни и боевого генерала, старинный замок в заснеженных Альпах, крыло рояля, гости…
У меня тоже есть общество, где я блистаю – костелянши, горничные, массажистки. Там подают брагу и сивуху, пляшут и орут песни.
Скучно, грустно
Молодой девчонке
На чужой, на чужой,
На чужой сторонке.
Вам неловко, Марина? Извините.
А какие бывают содружества! Гуляя по горящей Москве и зайдя в дом Ростопчиных, интендант Великой армии Анри Бейль, будущий барон де Стендаль, взял себе томик Вольтера из роскошного издания в сафьяновом переплете in-folio. Позже, в Париже, друзья укорили его тем, что он разрознил такую библиотеку! И это после ужасов зимнего отступления и рубки на Березине! Друзья – Мериме, Жорж Санд, Сент-Бёв…
У меня никогда не было таких друзей. И как Васин, Окаста – не было. Я словно Пушкин в изгнании, готова вопиять в пустыне: книг, книг, беседы!
Эти небожители манят меня. Получилось бы у меня написать хоть что-нибудь? Иной раз кажется – да. Простите, Богоравные, позвольте дерзнуть.
Хотя, между нами, сейчас не нужен господин Сочинитель. Сейчас нужен Вестник. "Муравей, принесший весть" – словами Тагора. Я даже бросила читать, когда Катя спросила у старого профессора: "Как жить?", а он ответил: "Не знаю, Катя". Чехов, по-моему, это ужасное предчувствие ужасного слепого обмана. Не знаю. Я отношусь к нему трепетно и, словно молодой Горький, смотрю страницу на свет – неужели одними словами?
Словами… Поразительна фраза Геродота о причерноморских славянах, о том, что они жили и молились в деревянных домах и удивлялись собственному языку. Как всё близко!
Полумрак, тишина. Как бы сохранить все это в Москве: комнатку, полумрак, тишину?
Сосны, сосны шумят.
от Аннеты 18 октября
Марина! Трепещите! Дерзаю показать Вам своё сочинение, трясусь и бледнею от страха. Вестимо, о детстве, которое жжет моё сердце.
Именинница
Девочка подбежала к зеркалу и замерла от восхищения. В розовом платье с оборками и кружевной отделкой она показалась себе настоящей принцессой. Держа пальчиками пышную юбку, она посмотрела через одно плечо, через другое.
– Тря-ля-ля!
Полосатая кошка, потянувшись, ударила лапой конец пояска. Стоявшая у накрытого стола Екатерина Петровна улыбнулась.
– Нравится?
– Очень! – Аня порывисто обняла ее. – Это настоящий шелк, мама, как у тебя?
– Настоящий, как у меня, – мать освободилась из ее объятий и посмотрела на сына, сидящего на диване. – Поздравь же сестренку, старший брат!
– Перебьется, – крупный ладный мальчик с темными, как у матери, глазами и такой же, как у нее, горделивой головой, снисходительно качнулся вперед.– Тряпичница растет.
Девочка фыркнула и вновь обхватила мать, но та снова развела ее руки.
– Давайте чай пить, у нас мало времени.
– Мало? Почему? – лицо девочки вытянулось.
– Потому что мне надо уходить.
– Но у меня же "день рождения!" Ты обещала взять отгул!
– Я и взяла, но сегодня Правление, необходимо быть.
– А ты не ходи! Это же мой праздник!
– Как "не ходи"! В четырнадцать ноль-ноль. Без меня не начнут.
– А ты не смотри на часы. Если не смотреть, то и не видишь никакого времени.
– Да-а? – дурашливо воскликнул брат. – Слышь, мам, что изрекает наша дуреха?
– Юрасик, нехорошо так говорить.
– Я не дуреха! – вскричала Аня. – У меня почти все пятерки, а у тебя трояков целая куча.
– Поговори еще, – брат приподнялся, отводя руку.
– Перестань, – привычно вмешалась мать. – Время всегда есть. Вот тебе сегодня десять лет, а разве это не время? Не упрямься, неси свой пирог.
– Съела? – съязвил брат
Независимо двигая плечами, сестра пошла к дверям. В зеркале отразилось пышное платье и сдвинутые брови.
– Ты старше, вот и знаешь больше, – оглянулась она и показала ему язык.
– А за язык получишь! – рванулся он.
– Мама! – присела девочка, закрыв голову.
Мать хлопнула в ладони.
– Прекрати немедленно! Как тебе не стыдно угрожать девочке!
– Блин! Я пошутил, – с улыбкой превосходства он опустился на место.
– Нашел время, – устало сказала мать.
Девочка обиженно задержалась у двери.
– Я не дуреха! Вы нарочно говорите о непонятном! Нарочно, нарочно!
Дверь за нею закрылась.
Женщина качнула головой.
– Как она утомляет!
– Детский сад, – усмехнулся сын.
– Ну-ну, сам-то…– она потрепала его по волосам и отстранилась, услыша торопливые шаги из кухни.
