Поэтому послушно иду следом, даже не сразу заметив, что направляемся-то мы в то самое крыло, куда, со слов Мариэль, без особого приглашения «хозяина» мне ходу нет.
Попадаем в тот самый холл с панорамной стеной, за которой сейчас ливень поливает одинокий черный столик на пустой террасе. Я невольно заглядываюсь на рябую от дождя реку и буйный ветреный лес над нею – как же всё-таки красиво!
И как же тонко эта красота подчёркивается нарочито лаконичным интерьером, который теперь вовсе не кажется мне бездушным. Он просто словно… невидимый. Он как бы есть – дорогой, стильный, функциональный, но его как бы и нет. А на первом месте, за огромной стеклянной стеной – живая природа, её необузданное буйство и власть.
Минуем холл, заходим в малоприметную, прочти слившуюся с каменной стеной дверь. Несколько ступенек вниз, узкий коридор с панорамной стеной с одной стороны и одной закрытой дверью с другой. Снова несколько ступеней вниз, и снова дверь, но не сбоку, а прямо перед нами.
И едва охранник открывает её, жестом пропуская меня вперёд, как на меня тут же обрушивается шквал свежего, пахнущего дождливым лесом ветра. Я невольно щурюсь от водяной пыли и, обхватив себя руками, шагаю в проём. И замираю.
Передо мной терраса, если её вообще можно так назвать, потому что практически всю её площадь, не считая укромного, спрятанного за стеклянной стеной от ветра и дождя пятачка, где стоит сервированный на двоих столик и неширокого парапета по всей левой стене занимает… бассейн!
Передний борт его полностью прозрачный, и от двери мне кажется, что вода бесконечным водопадом вытекает прямо в лес.
Ветер беспрепятственно гуляет по всей террасе, хлопает навесным тентом над головой, гонит волну по лазурной воде, приносит густую дождевую пыль и сочный, пахнущий грозовой хвоей озон.
Я плотнее обхватываю себя руками, ёжусь. Зябко. И мокро. Не для домашнего костюмчика из тонкого трикотажа погодка, точно.
У самого дна бассейна замечаю разбитый рябью волн силуэт человека – он скользит вдоль переднего стеклянного борта, как будто любуется лесной панорамой из-под воды. Но вот, словно почуяв моё присутствие, он мощно взмахивает руками и выныривает.
Стряхнув с лица воду, окидывает меня насмешливым взглядом и плывёт к парапету у левой стены. Игнорируя ступени, упирается в него ладонями и одним ловким прыжком выталкивает себя из воды.
Высокий, мощный и мускулистый. Идеальный, как древнегреческий бог. Невольно залипаю на ручейках, весело стекающих по его лицу, плечам, гуди, животу… Но спохватываюсь, и резко отвожу взгляд. Дыхание перехватывает, на щёки густо наползает жар.
А Глыба, как ни в чём не бывало разворачивается лицом к лесу и раскрывает руки, с наслаждением поставляя тело холодному мокрому ветру и дождю. И всё бы ничего… если бы сам он при этом не был полностью голым!
Стою, обхватив себя руками, не смея поднять глаза от пола, а взгляд, так и тянется, словно примагниченный…
Изредка срываюсь, подглядываю исподлобья, ещё больше вспыхивая от вида этих крепких поджатых ягодиц, мускулистых ног, широченных плеч и раскинутых словно крылья сильных рук, и что-то такое непонятное происходит во мне самой – словно ёжусь я вовсе не от холодного мокрого ветра.
Так, засмотревшись, и пропускаю момент, когда Глеб решает наконец повернуться ко мне. И в тот миг, когда вместо крепких ягодиц вижу вдруг тёмный треугольник курчавого лобка с беззастенчиво белеющим на его фоне членом…
Я даже пячусь, хотя и не осознаю этого, просто чувствую вдруг спиной стену.
Взгляд снова в пол, но, – Боже, да что со мной происходит? – как же тяжело не поднять его снова, словно это мерно покачивающееся в такт неторопливым шагам хозяйство, обладает гипнотической силой.
Нет, я не ханжа, какая-нибудь, и не Маугли. Больше того – изучала анатомию по школьной программе, а приезжая в гости к отцу, однажды обнаружила в истории поискового запроса своего телефона подборку порнороликов… Просто общая домашняя сеть – моя и отца. Ну, возможно, Олег тоже имел к ней доступ. Во всяком случае, мне проще думать, что это именно помощник «наследил», а не отец…
Не суть. Я лишь хочу сказать, что не впервые вижу мужской член. И даже знаю, что им делают. И что делают с ним – тоже. И может, именно от этого мне сейчас так… жарко?
– Замёрзла что ли? – словно из тумана слышу спокойный, с ноткой насмешки голос.
– Вовсе нет! – упрямо вскидываю голову, нахожу взглядом переносицу извращенца и пялюсь в неё неотрывно, боясь даже моргать. А для пущей убедительности, разжимаю руки, демонстративно свободно засовывая их в карманы своих лёгких трикотажных брючек. – Мне вообще нравится, когда прохладно.
Глеб сдёргивает с поручня полотенце, мощно и резко растирается и отбрасывает его прямо на пол. Проходя мимо меня, загадочно дёргает бровью:
– Мне тоже нравится, когда тебе… прохладно.
И до меня доходит! Снова обхватываю себя руками, пряча ещё не мокрый, но уже влажно облепивший грудь тонкий белый свитшот, из-под которого предательски просвечивают ореолы окаменевших острых сосков.
– Вы ведёте себя возмутительно! – беспомощно бросаю вслед негодяю.
Он подхватывает со спинки стула чёрный махровый халат и, надевая его, снова бесстыдно разворачивается ко мне всей своей наготой.
– В самом деле? – окидывает меня взглядом, едва уловимо кивает кому-то у меня за спиной. – И что же конкретно тебя так во мне возмущает?
На плечи мне вдруг опускается такой же точно махровый халат – огромный, тяжелый. Мужской. Такой сухой и тёплый!
И я решаю не ломаться. Подхватываю полы, плотно запахиваю на груди, подпоясываюсь. Но в груди по-прежнему клокочет праведный гнев.
– А вы не догадываетесь, да? Вы продержали меня три дня в каком-то притоне, и из-за вас я пропустила прощание с отцом!
Негодяй замирает на мгновенье, на лице появляется неподдельное удивление.
– Оу… Прощание с отцом… А я уж подумал тебе яйца мои не понравились. – И как ни в чём не бывало ведёт рукой, приглашая к столику: – Присаживайся, не стесняйся. Катя сказала, что ты на строгой диете, но я всё-таки хочу угостить тебя ужином. Что ты будешь, морепродукты, дичь, овощное соте с трюфелями и козьим сыром? Или, может, вина для начала?
– Вы не ответили на вопрос! – едва не топаю я ногой. От его вальяжной наглости и спокойствия у меня аж дыхание перехватывает. А тут ещё этот по-прежнему распахнутый халат…
– А ты разве что-то спросила?
Рычу, сжимая кулаки.
– На каком основании вы меня здесь держите? И по какому праву не дали мне проститься с отцом?
Он неторопливо наливает вино в бокал, слегка взбалтывает, пригубляет. Удовлетворённо дёрнув бровью, подливает ещё себе и наполняет второй бокал для меня.
– Честно сказать, Лина, не думаю, что ты хотела с ним прощаться, поэтому и не стал лишний раз окунать тебя во всё это дерьмо.
– Дерьмо? Не хотела? Да с какой стати вы решаете за меня?
Тёмный взгляд в одну секунду становится серьёзным.
– Я видел твою реакцию на известие о его смерти. Ты была шокирована, возможно испугана новой встречей со мной, но скорбь… Нет, Лина, скорби не было. Ты скорее растерялась, потому что все твои планы, связанные с папашей, внезапно пошли по одному месту. Разве я не прав?
Он смотрит настолько внимательно и пытливо, что у меня появляется ощущение ползущих под кожей мурашек. И… Он прав.
Я действительно растерялась в тот миг, поэтому и сорвалась на дурацкий истеричный хохот. Но это действительно не была боль утраты.
Как может болеть то, что уже больше десяти лет тебе совершенно чужое? Хотя, в отношении отца, оно было чужим и до смерти мамы. Просто человек, который традиционно называется папой.
И к которому меня научили относиться с должным уважением, послушанием и благодарностью за мою сытую жизнь, а позже – и за жизнь в элитном пансионате. Всё.
– Вы можете думать, что хотите, мне без разницы! – упрямо поджимаю я губы. – Но вы всё равно не имеете права решать за меня!
– А если бы я сразу сказал, что в том гробу нет твоего папаши? Ты бы всё равно захотела посмотреть, как его закапывают?
Вскидываю на него взгляд. Не верю своим ушам.
– Что значит «нет»?
– Ну, вернее, тело-то, конечно, было, но не папулино. И значит это, что его так называемая гибель, а он, если ты не знала, разбился в вертолёте, не более, чем пыль в глаза. Нет, массовка, включая пилота, помощника Олега и неустановленного беднягу, сыгравшего роль твоего папаши, действительно погибла, но вот сам он благополучно свалил. Этот наитупейший приём, к которому прибегают только конченные дегенераты, готовые расписаться в своей полной несостоятельности, называется инсценировкой собственной смерти. Примитивный способ трусливо убежать от проблем вместо того, чтобы нормально их порешать. Не знала о таком?
– Откуда… С чего вы это всё взяли?
– Взял, Лина, – кивает Глеб, делая новый глоток вина, – взял. Больше того скажу – именно от меня твой папаша и слился, хотя я давал ему время решить вопрос иначе. Авторитетно. По-мужски. Он мог бы пожертвовать своей должностью и большей частью награбленного за годы госслужбы, но при этом избавить от проблем тебя, однако не счёл необходимым. Кстати, на тебя у него тоже были грандиозные планы, но он распрощался даже с ними, ради ещё более, – кавычки пальцами, – гениального плана. И теперь сидит где-нибудь, как ссаная крыса в подполе, и считает себя умнее всех, потому что ему даже в голову не приходит, что его гениальная схема уже у меня в кармане.
– Вы хотите его убить?
– Да бог с тобой, ещё я за крысами не гонялся! – смеётся Глеб, делая новый глоток вина и отставляя бокал.
От смеха от уголков его глаз разбегаются лучики, делая и без того симпатичное лицо каким-то особенно притягательным. Встречаемся взглядами, и я растерянно отвожу свой. Знаю ведь, что никогда и ни за что нельзя поддаваться мнимому обаянию палача…
– А теперь, может, поедим наконец? – Встряхивает он текстильную салфетку и стелет себе на колено. – Есть замечательный камчатский краб. Очень рекомендую.
– Зачем вы держали меня в том борделе, Глеб Борисович?
– Борделе… Богдану только так не ляпни, малыш может обидеться. – Он усмехается, накладывая в свою тарелку салат. – А если серьёзно, то на тот момент там было самое безопасное для тебя место.
– А теперь что? Почему я здесь? Я что, приманка для отца?
Глеб задумчиво жуёт, откинувшись на спинку стула. Ветер за стеклянной стеной всё так же гонит дождь и сорванную листву, но мне уже нет дела до красот стихии. Мне даже плевать на вызывающую, практически не прикрытую халатом наготу сидящего напротив мужчины.
Я чувствую, что, возможно, именно сейчас решается моя судьба, и от тревожного напряжения у меня вдруг остро, до тошноты подводит живот, а желудок издаёт громкий заунывный вой.
Я нервно обхватываю себя руками, понимая, что Глеб не мог не услышать этот позор и ожидая новой порции колких шуточек, но он остаётся на удивление серьёзен.
– Видишь ли, Лина, твой папаша оставил после себя столько долгов, что всё его имущество, включая тебя, принадлежит теперь мафии. И эта мафия – вовсе не я, уж поверь. Красивая, юная и невинная – ты ходовой товар, который хотя и не покроет всех папашиных долгов, но и упускать тебя глупо. Поэтому уже почти неделя, как на тебя объявлена охота, и когда именно ты попадёшься – лишь вопрос времени.
Пауза. Глеб неторопливо пьёт вино, пристально глядя на меня поверх бокала, словно обдумывая что-то. Наконец отставляет бокал и поднимается из-за стола.
– Только я могу защитить тебя, Лина. Стать твоим гарантом безопасности в обмен на тайные активы папаши. Да, не удивляйся, у него есть и такие, записанные на третье лицо. Ты ведь третье лицо для твоего папаши, Лина. Не больше. И сейчас он просто затаился, чтобы дождаться твоего двадцатиоднолетия. Именно в этот день, по условиям схемы, если ты сама не распорядишься своим добром, то это право по умолчанию переходит к очередному левому человеку. За которым стоит твой отец, естественно. Такие вот кружева, и очень, надо сказать, хитрые. Но на каждого хитреца найдётся свой мудрец, и я затем и стал твоим опекуном, чтобы, не дожидаясь заветного дня, распорядиться активами твоего папаши как сочту нужным. То есть, забрать себе. Либо… – Его тёмные глаза хищно щурятся, – ты станешь моей, Лина. Во всех смыслах – от секса до статуса официальной любовницы. А взамен получишь всё сразу: и моё покровительство, и своё наследство. Думаю, выбор очевиден.
Он протягивает руку, словно и вправду надеется, что я с радостью брошусь к нему в постель, но я в шоке пячусь. Он смеётся:
– Да, конечно, обдумай как следует. Только забыл уточнить: твой папаша остался должен и мне тоже. И получив его активы, тебя саму я… Ну, скажем, продам. В счёт остатка долга. Так что, как насчёт камчатского краба?
Вернувшись под конвоем охранника в комнату, я первым делом сбрасываю с плеч мужской махровый халат.
Мерзавец! Ишь ты, опекун недоделанный выискался! Любовницей ему стать. Ха!
Поддаю халат ногой, потом ещё и ещё, и так и пинаю его, пока не загоняю в дальний угол.
Не хочу ничего, вообще ничего, что связывало бы с этим голожопым негодяем! Была бы моя воля – вообще бы всё игнорировала, даже воздухом его дома не дышала бы!
Но игнорировать вообще всё я не могу, хотя бы потому что на мне теперь только домашний костюмчик из тонкого повлажневшего трикотажа, который очень хочется поскорее сменить на что-нибудь потеплее и посуше. И это «что-то» – точно не полупрозрачная ночная сорочка на лямках-волосинках. А больше у меня ничего нет.
Взгляд падает на одёжные чехлы. Так… Ладно. Посмотрим.
Расстёгиваю утренний – в нём лёгкий шёлковый пеньюар длиной в пол, с тонким кружевом ручной работы на рукавах. Изысканный, с милыми розовыми пионами, рассыпанными по молочному фону. Этакий домашний наряд для утончённой барышни, решившей испить утреннего кофию с бисквитами у себя на балконе, понежиться в лучах солнца и, глядя на сад, поболтать о классической литературе…
Со странной смесью неловкости и злости отбрасываю наряд. Этот псевдо-опекун что, специально подбирал его под солнечную утреннюю погоду? Он что, ещё и шизоид?
В дневном чехле нахожу свободный, похожий на костюм для медитаций, брючный комплект из тонкого хлопка, с широким поясом-кушаком. Уютный, комфортный. В таком хочется усесться на стул прямо с ногами, и обняв коленку руками, залипать на интересные истории собеседника, заедая их мясным пирогом с капустой…
При мысли о пироге желудок пронзительно взвывает, напоминая о камчатском крабе, которого я так и не попробовала. А ещё о соте с козьим сыром и… что там ещё было-то? Дичь, кажется? Интересно, птица или… Ох, да мне бы сейчас хоть листочек салата!
Отбрасываю и этот костюм. По телу волна за волной пробегает зябкий мандраж. Если и в третьем чехле окажется какая-нибудь легкомысленная девчачья фигня, я просто замотаюсь в одеяло!
Ну как можно вот так цинично запереть человека в четырёх стенах, отобрав свободу и право выбора, да вдобавок ещё и нормальной одежды лиши…
Замираю. В третьем чехле обнаруживается спортивный костюм из уплотнённого трикотажа с начёсом и кеды. А ещё носочки, хлопковая футболка и даже повязка на голову, чтобы прикрыть уши от ветра.
Всё такое уютное, тёплое. Словом, в самый раз для прогулок по саду сразу после дождя или пикника в открытой беседке. Ну или для ужина на вечерней террасе, да.
Чувствую себя глупо. И даже не пойму – то ли это как будто бы меня обманули, то ли как будто бы я сама и есть дура. Тут, как бы, и шах, и мат.
Не выпендривалась бы – не пришлось бы ни мёрзнуть, ни сверкать просвечивающими сквозь белый свитшот затвердевшими сосками.
А как этот мерзавец посмотрел на них тогда! С такой самодовольной ухмылочкой, словно котяра, обожравшийся сметаны!
Топаю ногой и с гордым видом подхватив костюм, удаляюсь в душ. Там, стоя под горячими струями, ловлю себя вдруг на том, что улыбаюсь. И что мне вообще, в принципе, как-то непозволительно хорошо, что ли…
Хмурюсь, беря себя в руки. Глупости! Просто согрелась, вот и всё. И маячащая перед закрытыми глазами крепкая мужская задница тут ни при чём! Про всё остальное… хозяйство мне вообще даже вспоминать не хочется – сразу же так и тянет зажать рот руками… и расхохотаться в голос!
Не из-за хозяйства, конечно. Внушительных размеров, оно-то как раз вызывало какое-то подсознательное уважение, что ли. Но вот сам Глеб…
Ну какой из него опекун, если он такой дурак ненормальный? Сразу бы так и называл это – распорядитель наследством. А то – опекун! Забота так и прёт, ага!
Потом приходит конечно и воспоминание о возмутительном предложении стать его любовницей, но былого гнева оно уже не вызывает. Скорее взволнованность собственным бессилием.
А Глеб что, в конце концов, это его образ жизни, понятно же. Его система ценностей, в которой всё покупается и продаётся, либо просто присваивается по праву сильнейшего. Он же, вон, даже среди ночи девочек себе одним звонком…
Рука с феном замирает и медленно опускается. Так это что, всё-таки не сон был? Или сон?
Когда выхожу из душа, застаю в комнате Катерину с подносом.
– Лина, я всё-таки взяла на себя смелость и принесла вам немножко покушать. Никто не узнает, клянусь!
– Нет! – твёрдо заявляю я.
Катерина вздыхает, но уже не сокрушённо, как утром, а с раздражением и уходит, так и оставив еду на столике. И вот я сижу на кровати, утопаю в этом уютном костюме с начёсом… а слюна так и набегает…
Сдаюсь. Словно украдкой подхватываю салатник и возвращаюсь в кровать.
Последний раз я так ела ещё в глубоком детстве, когда болела простудой, и мама приносила мне бульон прямо в постель. В пансионате за такое строго наказывали – отправляли на общественно полезный труд по уборке территории или мыть посуду в столовой.
Поначалу, когда я только попала в пансионат, я в этой столовой, кажется едва ли не жила, столько у меня было нарушений режима. Я тогда жутко тосковала по маме, и всё ждала, когда папа «решит дела» и заберёт меня домой.
Всё ждала и ждала… Ждала и ждала… Почти год до его первого визита в пансионат. А когда он наконец приехал, я обрадовалась безумно, думала, он за мной. Но нет. Просто ко мне. В гости.
