ISBN :
Возрастное ограничение : 18
Дата обновления : 25.07.2024
– Доброе утро, Лина! – появляется в комнате горничная. В одной руке она держит одёжный чехол на плечиках, а второй прижимает к груди цветы. – Глеб Борисович вернулся, поэтому сегодня вам обязательно нужно спуститься к завтраку. Вот в этом платье.
Молча наблюдаю за тем, как она ставит охапку белых, свежих настолько, что на лепестках всё ещё блестят капли росы, пионов, в вазу.
Огромное, но невесомое облако, от которого по комнате тут же плывёт тонкий аромат игривой нежности и чистоты. Мой любимый аромат. Он настолько «мой», что я даже всегда стараюсь подбирать косметику и парфюмы с пионовой ноткой.
Вернее старалась. Раньше. Пока этот чёртов «опекун», или как там его правильнее называть – мерзавец? – не разрушил мою и без того немудрёную жизнь до основания.
Глупое любование букетом мгновенно уступает место злости: заявился он, значит, да? Счёл наконец возможным. И сразу приказывать, мол, явиться пред их светлые очи – обязательно, да не абы в чём. Господин нашёлся!
А вот не пойду! И даже из постели вставать не буду. До тех пор, пока сам сюда не явится!
Но он не является. А Катерина впервые за всё время не приносит пропущенный завтрак прямо ко мне в комнату. И хотя я и раньше ничего не ела – именно сегодня голод почему-то разыгрывается особенно дико, до тошноты и пугающих завываний в животе. Мучительно. Но я упрямо терплю.
Ближе к полудню горничная приносит другой одёжный чехол:
– К обеду наденьте вот это. – Повесив его на спинку кресла, сразу уходит, но у порога останавливается: – Но вы, конечно, снова не пойдёте, да?
Я молчу. А Катерина, выглянув за дверь, осторожно закрывает её и переходит на шёпот:
– А хотите, я вам тайком чего-нибудь принесу? Мясные закуски или трюфельный крем-суп? Или, может, десерт хотите? Никто даже не узнает, клянусь!
Я всё так же молчу, она вздыхает:
– Ну и зря. Только себе же хуже сделаете, а Глебу Борисовичу всё равно ничего не докажете. Уж поверьте моему опыту.
Ближе к вечеру солнечная погода резко сменяется тучами и дождём. Шквалистый ветер гнёт деревья в саду, ударяет в окно, принося мелкие листочки, которые тут же смываются мощными потоками воды.
Погодка прямо под моё тоскливое настроение. Лучше не придумать. Кажется, даже пионы начинают пахнуть ещё тоньше, нежнее. Как будто только что из-под дождя. Хочется уткнуться в них носом и дышать, дышать, дышать…
От голода и непогоды мне становится зябко. А от безвылазного лежания в постели уже болят бока. Мучит жажда, да и зубки почистить очень даже хочется. Но я терплю.
Потому что если этому идиоту всё равно, держать взаперти живую пленницу или её труп – то мне тем более плевать на его планы!
Ужин я игнорирую так же стойко, как и обед, хотя в животе завывает уже так, что даже Катерина, притащившая очередной одёжный чехол, опять не выдерживает:
– Ну хотите, я хотя бы булочку вам принесу? Лина, ну нельзя же так!
– Скажите вашему Глебу Борисовичу, что если он так хочет меня видеть, то пусть придёт сюда сам. Я к нему идти не собираюсь! – отрезаю я и, отвернувшись к стене, накрываюсь одеялом с головой.
Однако не успеваю насладиться дурацким триумфом, как меня словно обдаёт тем самым холодным ливнем за окном: а, что, если он и правда придёт? Вот прямо сюда, в эти четыре стены? Например, среди ночи? Но не ограничится, как во сне, молчаливым разглядыванием моей кровати и дыханием в шею?
Вскакиваю. Суетливо, с тревогой отмечая, как подкруживается от голода голова, умываюсь и собираю волосы в косу.
Ладно, я приду, как велели их высочество. Но не потому, что сдалась. Просто узнать, что у него в башке, это и в моих интересах тоже!
А в знак протеста и несломленной воли я игнорирую навязанный дресс-код и, даже не заглядывая в принесённые Катериной одёжные чехлы, просто надеваю домашние брюки с туникой, в которых ходила предыдущие дни.
Ещё только спускаясь по широкой лестнице, с каждым шагом всё больше замедляюсь: передо мной большая гостиная, лаконичная, современная, но уютная. И совершенно безлюдная.
Может, столовая где-то в другом месте? Только у кого спросить? Звать на весь этаж Катерину не хочу, бегать с этажа на этаж, как потерявшаяся первоклашка тоже не собираюсь.
Осторожно прохаживаюсь по гостиной, заглядываю в одну из ведущих из неё дверей и обнаруживаю столовую – вот и большой стол, и барный островок, а там, за простенком, кухня. Но снова ни единой души и ни намёка на ужин.
Мгновенно вскипаю, чувствуя себя обманутой дурочкой. Это что, шутка такая, типа смешная, да? Приказать спуститься, но самому не явиться. Хорошо, хоть не стала переодеваться в нужную одежду!
В гневных мыслях разворачиваюсь, чтобы немедленно уйти… и врезаюсь в стоящего прямо за моей спиной охранника. Взвизгиваю, отскакиваю. Прижимаю руки к груди, пытаясь продышаться от резкого испуга. Как он умудрился так бесшумно подойти?!
– Глеб Борисович ждёт вас, – ведёт рукой охранник. – Я провожу.
Так хочется ругаться матом в эту бездушную спину в форменном чёрном… но я не умею матом – это раз. И снова не нахожу смелости перечить – это два.
Поэтому послушно иду следом, даже не сразу заметив, что направляемся-то мы в то самое крыло, куда, со слов Мариэль, без особого приглашения «хозяина» мне ходу нет.
Попадаем в тот самый холл с панорамной стеной, за которой сейчас ливень поливает одинокий черный столик на пустой террасе. Я невольно заглядываюсь на рябую от дождя реку и буйный ветреный лес над нею – как же всё-таки красиво!
И как же тонко эта красота подчёркивается нарочито лаконичным интерьером, который теперь вовсе не кажется мне бездушным. Он просто словно… невидимый. Он как бы есть – дорогой, стильный, функциональный, но его как бы и нет. А на первом месте, за огромной стеклянной стеной – живая природа, её необузданное буйство и власть.
Минуем холл, заходим в малоприметную, прочти слившуюся с каменной стеной дверь. Несколько ступенек вниз, узкий коридор с панорамной стеной с одной стороны и одной закрытой дверью с другой. Снова несколько ступеней вниз, и снова дверь, но не сбоку, а прямо перед нами.
И едва охранник открывает её, жестом пропуская меня вперёд, как на меня тут же обрушивается шквал свежего, пахнущего дождливым лесом ветра. Я невольно щурюсь от водяной пыли и, обхватив себя руками, шагаю в проём. И замираю.
Передо мной терраса, если её вообще можно так назвать, потому что практически всю её площадь, не считая укромного, спрятанного за стеклянной стеной от ветра и дождя пятачка, где стоит сервированный на двоих столик и неширокого парапета по всей левой стене занимает… бассейн!
Передний борт его полностью прозрачный, и от двери мне кажется, что вода бесконечным водопадом вытекает прямо в лес.
Ветер беспрепятственно гуляет по всей террасе, хлопает навесным тентом над головой, гонит волну по лазурной воде, приносит густую дождевую пыль и сочный, пахнущий грозовой хвоей озон.
Я плотнее обхватываю себя руками, ёжусь. Зябко. И мокро. Не для домашнего костюмчика из тонкого трикотажа погодка, точно.
У самого дна бассейна замечаю разбитый рябью волн силуэт человека – он скользит вдоль переднего стеклянного борта, как будто любуется лесной панорамой из-под воды. Но вот, словно почуяв моё присутствие, он мощно взмахивает руками и выныривает.
Стряхнув с лица воду, окидывает меня насмешливым взглядом и плывёт к парапету у левой стены. Игнорируя ступени, упирается в него ладонями и одним ловким прыжком выталкивает себя из воды.
Высокий, мощный и мускулистый. Идеальный, как древнегреческий бог. Невольно залипаю на ручейках, весело стекающих по его лицу, плечам, гуди, животу… Но спохватываюсь, и резко отвожу взгляд. Дыхание перехватывает, на щёки густо наползает жар.
А Глыба, как ни в чём не бывало разворачивается лицом к лесу и раскрывает руки, с наслаждением поставляя тело холодному мокрому ветру и дождю. И всё бы ничего… если бы сам он при этом не был полностью голым!
Стою, обхватив себя руками, не смея поднять глаза от пола, а взгляд, так и тянется, словно примагниченный…
Изредка срываюсь, подглядываю исподлобья, ещё больше вспыхивая от вида этих крепких поджатых ягодиц, мускулистых ног, широченных плеч и раскинутых словно крылья сильных рук, и что-то такое непонятное происходит во мне самой – словно ёжусь я вовсе не от холодного мокрого ветра.
Так, засмотревшись, и пропускаю момент, когда Глеб решает наконец повернуться ко мне. И в тот миг, когда вместо крепких ягодиц вижу вдруг тёмный треугольник курчавого лобка с беззастенчиво белеющим на его фоне членом…
Я даже пячусь, хотя и не осознаю этого, просто чувствую вдруг спиной стену.
Взгляд снова в пол, но, – Боже, да что со мной происходит? – как же тяжело не поднять его снова, словно это мерно покачивающееся в такт неторопливым шагам хозяйство, обладает гипнотической силой.
Нет, я не ханжа, какая-нибудь, и не Маугли. Больше того – изучала анатомию по школьной программе, а приезжая в гости к отцу, однажды обнаружила в истории поискового запроса своего телефона подборку порнороликов… Просто общая домашняя сеть – моя и отца. Ну, возможно, Олег тоже имел к ней доступ. Во всяком случае, мне проще думать, что это именно помощник «наследил», а не отец…
Не суть. Я лишь хочу сказать, что не впервые вижу мужской член. И даже знаю, что им делают. И что делают с ним – тоже. И может, именно от этого мне сейчас так… жарко?
– Замёрзла что ли? – словно из тумана слышу спокойный, с ноткой насмешки голос.
– Вовсе нет! – упрямо вскидываю голову, нахожу взглядом переносицу извращенца и пялюсь в неё неотрывно, боясь даже моргать. А для пущей убедительности, разжимаю руки, демонстративно свободно засовывая их в карманы своих лёгких трикотажных брючек. – Мне вообще нравится, когда прохладно.
Глеб сдёргивает с поручня полотенце, мощно и резко растирается и отбрасывает его прямо на пол. Проходя мимо меня, загадочно дёргает бровью:
– Мне тоже нравится, когда тебе… прохладно.
И до меня доходит! Снова обхватываю себя руками, пряча ещё не мокрый, но уже влажно облепивший грудь тонкий белый свитшот, из-под которого предательски просвечивают ореолы окаменевших острых сосков.
– Вы ведёте себя возмутительно! – беспомощно бросаю вслед негодяю.
Он подхватывает со спинки стула чёрный махровый халат и, надевая его, снова бесстыдно разворачивается ко мне всей своей наготой.
– В самом деле? – окидывает меня взглядом, едва уловимо кивает кому-то у меня за спиной. – И что же конкретно тебя так во мне возмущает?
На плечи мне вдруг опускается такой же точно махровый халат – огромный, тяжелый. Мужской. Такой сухой и тёплый!
И я решаю не ломаться. Подхватываю полы, плотно запахиваю на груди, подпоясываюсь. Но в груди по-прежнему клокочет праведный гнев.
– А вы не догадываетесь, да? Вы продержали меня три дня в каком-то притоне, и из-за вас я пропустила прощание с отцом!
Негодяй замирает на мгновенье, на лице появляется неподдельное удивление.
– Оу… Прощание с отцом… А я уж подумал тебе яйца мои не понравились. – И как ни в чём не бывало ведёт рукой, приглашая к столику: – Присаживайся, не стесняйся. Катя сказала, что ты на строгой диете, но я всё-таки хочу угостить тебя ужином. Что ты будешь, морепродукты, дичь, овощное соте с трюфелями и козьим сыром? Или, может, вина для начала?
– Вы не ответили на вопрос! – едва не топаю я ногой. От его вальяжной наглости и спокойствия у меня аж дыхание перехватывает. А тут ещё этот по-прежнему распахнутый халат…
– А ты разве что-то спросила?
Рычу, сжимая кулаки.
– На каком основании вы меня здесь держите? И по какому праву не дали мне проститься с отцом?
Он неторопливо наливает вино в бокал, слегка взбалтывает, пригубляет. Удовлетворённо дёрнув бровью, подливает ещё себе и наполняет второй бокал для меня.
– Честно сказать, Лина, не думаю, что ты хотела с ним прощаться, поэтому и не стал лишний раз окунать тебя во всё это дерьмо.
– Дерьмо? Не хотела? Да с какой стати вы решаете за меня?
Тёмный взгляд в одну секунду становится серьёзным.
– Я видел твою реакцию на известие о его смерти. Ты была шокирована, возможно испугана новой встречей со мной, но скорбь… Нет, Лина, скорби не было. Ты скорее растерялась, потому что все твои планы, связанные с папашей, внезапно пошли по одному месту. Разве я не прав?
Он смотрит настолько внимательно и пытливо, что у меня появляется ощущение ползущих под кожей мурашек. И… Он прав.
Я действительно растерялась в тот миг, поэтому и сорвалась на дурацкий истеричный хохот. Но это действительно не была боль утраты.
Как может болеть то, что уже больше десяти лет тебе совершенно чужое? Хотя, в отношении отца, оно было чужим и до смерти мамы. Просто человек, который традиционно называется папой.
И к которому меня научили относиться с должным уважением, послушанием и благодарностью за мою сытую жизнь, а позже – и за жизнь в элитном пансионате. Всё.
– Вы можете думать, что хотите, мне без разницы! – упрямо поджимаю я губы. – Но вы всё равно не имеете права решать за меня!
– А если бы я сразу сказал, что в том гробу нет твоего папаши? Ты бы всё равно захотела посмотреть, как его закапывают?
Вскидываю на него взгляд. Не верю своим ушам.
– Что значит «нет»?
– Ну, вернее, тело-то, конечно, было, но не папулино. И значит это, что его так называемая гибель, а он, если ты не знала, разбился в вертолёте, не более, чем пыль в глаза. Нет, массовка, включая пилота, помощника Олега и неустановленного беднягу, сыгравшего роль твоего папаши, действительно погибла, но вот сам он благополучно свалил. Этот наитупейший приём, к которому прибегают только конченные дегенераты, готовые расписаться в своей полной несостоятельности, называется инсценировкой собственной смерти. Примитивный способ трусливо убежать от проблем вместо того, чтобы нормально их порешать. Не знала о таком?
– Откуда… С чего вы это всё взяли?
– Взял, Лина, – кивает Глеб, делая новый глоток вина, – взял. Больше того скажу – именно от меня твой папаша и слился, хотя я давал ему время решить вопрос иначе. Авторитетно. По-мужски. Он мог бы пожертвовать своей должностью и большей частью награбленного за годы госслужбы, но при этом избавить от проблем тебя, однако не счёл необходимым. Кстати, на тебя у него тоже были грандиозные планы, но он распрощался даже с ними, ради ещё более, – кавычки пальцами, – гениального плана. И теперь сидит где-нибудь, как ссаная крыса в подполе, и считает себя умнее всех, потому что ему даже в голову не приходит, что его гениальная схема уже у меня в кармане.
– Вы хотите его убить?
– Да бог с тобой, ещё я за крысами не гонялся! – смеётся Глеб, делая новый глоток вина и отставляя бокал.
От смеха от уголков его глаз разбегаются лучики, делая и без того симпатичное лицо каким-то особенно притягательным. Встречаемся взглядами, и я растерянно отвожу свой. Знаю ведь, что никогда и ни за что нельзя поддаваться мнимому обаянию палача…
– А теперь, может, поедим наконец? – Встряхивает он текстильную салфетку и стелет себе на колено. – Есть замечательный камчатский краб. Очень рекомендую.
– Зачем вы держали меня в том борделе, Глеб Борисович?
– Борделе… Богдану только так не ляпни, малыш может обидеться. – Он усмехается, накладывая в свою тарелку салат. – А если серьёзно, то на тот момент там было самое безопасное для тебя место.
– А теперь что? Почему я здесь? Я что, приманка для отца?
Глеб задумчиво жуёт, откинувшись на спинку стула. Ветер за стеклянной стеной всё так же гонит дождь и сорванную листву, но мне уже нет дела до красот стихии. Мне даже плевать на вызывающую, практически не прикрытую халатом наготу сидящего напротив мужчины.
Я чувствую, что, возможно, именно сейчас решается моя судьба, и от тревожного напряжения у меня вдруг остро, до тошноты подводит живот, а желудок издаёт громкий заунывный вой.
Я нервно обхватываю себя руками, понимая, что Глеб не мог не услышать этот позор и ожидая новой порции колких шуточек, но он остаётся на удивление серьёзен.
– Видишь ли, Лина, твой папаша оставил после себя столько долгов, что всё его имущество, включая тебя, принадлежит теперь мафии. И эта мафия – вовсе не я, уж поверь. Красивая, юная и невинная – ты ходовой товар, который хотя и не покроет всех папашиных долгов, но и упускать тебя глупо. Поэтому уже почти неделя, как на тебя объявлена охота, и когда именно ты попадёшься – лишь вопрос времени.
Пауза. Глеб неторопливо пьёт вино, пристально глядя на меня поверх бокала, словно обдумывая что-то. Наконец отставляет бокал и поднимается из-за стола.
– Только я могу защитить тебя, Лина. Стать твоим гарантом безопасности в обмен на тайные активы папаши. Да, не удивляйся, у него есть и такие, записанные на третье лицо. Ты ведь третье лицо для твоего папаши, Лина. Не больше. И сейчас он просто затаился, чтобы дождаться твоего двадцатиоднолетия. Именно в этот день, по условиям схемы, если ты сама не распорядишься своим добром, то это право по умолчанию переходит к очередному левому человеку. За которым стоит твой отец, естественно. Такие вот кружева, и очень, надо сказать, хитрые. Но на каждого хитреца найдётся свой мудрец, и я затем и стал твоим опекуном, чтобы, не дожидаясь заветного дня, распорядиться активами твоего папаши как сочту нужным. То есть, забрать себе. Либо… – Его тёмные глаза хищно щурятся, – ты станешь моей, Лина. Во всех смыслах – от секса до статуса официальной любовницы. А взамен получишь всё сразу: и моё покровительство, и своё наследство. Думаю, выбор очевиден.
Он протягивает руку, словно и вправду надеется, что я с радостью брошусь к нему в постель, но я в шоке пячусь. Он смеётся:
– Да, конечно, обдумай как следует. Только забыл уточнить: твой папаша остался должен и мне тоже. И получив его активы, тебя саму я… Ну, скажем, продам. В счёт остатка долга. Так что, как насчёт камчатского краба?
Вернувшись под конвоем охранника в комнату, я первым делом сбрасываю с плеч мужской махровый халат.
Все книги на сайте предоставены для ознакомления и защищены авторским правом