– Не помогаю, – я покачала головой, чувствуя, как растёт уважение к его упорству. – Учу. Победа не имеет смысла, если противник уступает по силам. Смотрите, – вновь указала на фигуры, – ваш конь – кинжал, направленный сразу в два сердца. Но атаковать его опасно и… бессмысленно.
– Почему?
– Он под защитой слона, составляя с ним пару. В шахматах это называется вилкой.
– Как ей противостоять?
– Хитростью, – я подняла взгляд, губы дрогнули в ехидной улыбке, – на которой и построена вся эта… благородная игра.
Способность Вальтера учиться была поразительна. Шестому отделу повезло. Его ум работал, как швейцарский механизм – шестерёнки мыслей вращались всё быстрее. Каждый ход становился изощреннее, фигуры двигались в странной гармонии, будто подчиняясь незримому дирижёру. Но…
– Вам не повезло. Снова, – мой ферзь опустился на последнюю клетку с тихим стуком – звук захлопывающейся ловушки. – Шах и мат!
– Да как… ?! – голос Вальтера оборвался, словно перерезанный лезвием. Пальцы впились в край стола, оставляя на полированной поверхности бледные следы. Веки дрогнули, прикрывая вспышку ярости. Но я успела заметить, как зрачки сузились в чёрные точки – оскорблённое самолюбие хищника, впервые укусившего собственный хвост. – Я же… я почти…
Он был раздосадован поражением. Вены на шее напряглись, в глазах мелькали искры гнева и раздражения, которые тщетно пытался скрыть. Не стоило оставлять его с этим горьким послевкусием.
– Последняя партия, – я поправила сбившуюся пешку. – Покажите, на что способен ваш ум без скидок на новичка.
Вальтер принял вызов с пугающим энтузиазмом. Игра преобразилась – каждая фигура стала оружием, каждый ход бил точно в цель. В середине партии он выстроил оборону, от которой веяло почти безупречной расчётливостью. Но…
– Похоже… – задержал взгляд на доске, голос упал до шёпота, когда мой слон перекрыл последнюю линию отступления, – и здесь мне не уйти…
– Не принимайте поражение на свой счёт, – я поспешила подбодрить. – У вас неравный противник с большим опытом, – ладья остановилась рядом с поверженным королём. – Шах… и мат!
Партия закончилась. Вальтер сложил шахматы в коробку, отодвинул её в сторону, затем принялся за остывший кофе. Я взяла бокал и облокотилась на спинку дивана. Победа подняла настроение, но…
Всё наслаждение омрачала откровенная наглость офицера за крайним столом. Во время последней партии он неотрывно следил за мной, словно читал тайное досье. Его взгляд скользил к Вальтеру, затем снова возвращался ко мне, вызывая тревогу.
Я медленно повернула голову в его сторону. Голос был холоден, но сдержан:
– Вам стоит ознакомиться с правилами хорошего тона, а не только с Ницше. Пристальное внимание к незнакомцам – грубость.
Он приподнял бровь, не отводя взгляда.
– Прошу прощения, фрау, – голос звучал приглушённо, настороженно. – Просто ваша игра заставила меня вспомнить, как сам когда-то начинал – с неуверенных ходов и сомнений. Но именно так рождается мастерство.
Его пальцы нервно провели по корешку книги. Я заметила тёмную полоску под ногтем – не то чернила, не то старая кровь. Молча кивнула, не желая разжигать конфликт, но в воздухе повисло напряжение – словно перед грозой.
✼✼✼
Поезд остановился с тихим стоном тормозов – точно по расписанию. Вальтер вышел из вагона, поставив кожаный саквояж на перрон. Его пальцы – с тонкими шрамами между суставами, привыкшие к точным движениям – неспешно обыскали верхний карман кителя.
В помятой пачке «Atikah»7 оставалось три сигареты – торчали, как патроны в обойме. Спичка чиркнула с сухим треском, высветив резкие скулы и тени под глазами. Дым, втянутый глубоко в лёгкие, выходил медленно, клубясь в холодном воздухе.
– Давно… курите? – спросила я, прерывая неловкое молчание.
Он перевёл на меня взгляд – в нём читалась усталость старика, хотя ему не могло быть больше тридцати. Медленно затянулся, словно пытаясь собрать мысли, прежде чем ответить:
– С тех пор, как снаряд… превратил командира на моих глазах в алый туман, – сигарета дрожала в пальцах, пепел осыпался, как прах с алтаря. – На фронте только это и спасает…
– Через многое пришлось пройти?
Его зрачки сузились – будто от внезапной вспышки.
– Вы знаете эти сны? – голос дрогнул, сорвавшись на полушёпот. – Просыпаешься весь в поту – и кажется, что кто-то кричит… а потом понимаешь, что это ты, – он замолчал, с силой затягиваясь сигаретой, словно пытаясь прогнать видение. – Война… это не то, что пишут в книгах. Это… когда кишки наматываются на колючую проволоку – и ты ничего не можешь сделать. Сегодня смеёшься, пьёшь шнапс, а завтра… – слова застыли в горле, словно тяжесть воспоминаний превратилась в удавку. – Кто знает…
В его движении читалась невысказанная ярость тех, кто видел, как благородные идеи гниют в окопах вместе с мертвыми телами. Он не хотел возвращаться к воспоминаниям, что сидели в сознании, как осколки. Их не вырезать, не залить алкоголем, не заговорить цитатами из Ницше.
Я не стала настаивать, чувствуя, как между нами нарастает стена молчания. Дым от сигареты закрутился в воздухе – тошнотворный, до боли знакомый.
Он словно тянул меня назад, в 1916-й, при Сомме… Запах гари и крови, белый халат на плечах вместо генеральских погон – всё всплыло в голове, как призрак, преследующий до сих пор.
Полевой госпиталь № 37. Не место – чистилище, где хирурги в три смены пытались зашить то, что артиллерия рвала на части за секунды.
Но особенно запомнился один случай. Однажды в палатку доставили тяжелораненого солдата – совсем юнца. Восемнадцать лет. Возраст, когда ещё веришь, что первая любовь – навсегда, а смерть – это что-то про стариков.
Его принесли на носилках – весь чёрный от крови. Там, где должны были быть руки, торчали обрубки, обмотанные бинтами. Они уже не кровоточили, будто тело сдалось. Лицо – обугленная восковая маска. Один глаз смотрел в потолок, другой… в душу, умоляя о невозможном.
– Снаряд, – пробормотал санитар, даже не глядя на меня. – Нашли в воронке. Живёт пока только потому, что не понимает, что уже мёртв.
Его крики – хриплые, отчаянные – казалось, слышала вся округа. Они разрывали тишину, были наполнены такой первобытной болью и животным страхом, что даже мы, привыкшие к страданиям, на мгновение замирали.
Таких было сотни, тысячи. Молодые юноши, обманутые лживой пропагандой кайзера, мечтали о славе, подвигах. С гордостью отправляясь на фронт, уже видели себя героями. Хотели защитить страну, честь офицерского мундира. Но находили лишь страдания и смерть.
А тот юнец? Он умер на рассвете. После долгих часов агонии тело наконец обмякло – и в палатке воцарилась странная тишина. Та, что всегда наступает после последнего вздоха.
Санитары небрежно положили его на носилки, накрыли грубой тканью, поспешили унести. Но прежде, чем скрылись из поля зрения, из кармана изорванной формы выпала маленькая фотография. Бесшумно – будто боялась потревожить смерть.
На снимке была девочка. Её платье – кружевное и нарядное – казалось кощунственно белым на фоне грязи палатки. В руках – пушистый щенок, радость, которую война разорвала в клочья.
Но больше всего запомнилась надпись на обороте – чернила расплылись от капель. Неясно, слёзы ли это, или кровь:
«Альфреду.
От любящей сестры.
Пусть свет Господа освещает твой путь…»
Война всегда оставляла после себя такие артефакты – фотографии, письма, заветные безделушки. Их находили в карманах убитых, аккуратно сложенными у груди – будто последний щит против смерти.
Но большинство из этих вещиц так и не доходили до адресатов, оседая в ящиках штабных писарей или сгорали в печах вместе с телами.
А Сомма… до неё так и не добрался свет Господа.
✼✼✼
Призрачный свет фар разрезал ночную тьму, выхватывая из черноты клочья тумана над дорогой, словно дым от невидимого пожара. Машина остановилась с приглушённым стоном тормозов. Из салона вышли двое – их силуэты, искажённые игрой света и теней, казались огромными, будто сама земля породила этих стражей.
– Генерал-инспектор Розенкрофт, – голос прозвучал из темноты раньше, чем я разглядела говорящего. Его тень, искажённая светом фар, растянулась по земле – словно живая. Когда он шагнул вперёд, мундир полиции на мгновение отразил свет – слишком ярко для ночи. – Кристоф Вайс. Отдел охраны. Вы прибыли вовремя. В городе… произошло убийство.
– Убийство…? – я замерла, глаза округлились от неожиданности и тревоги, – сказанное застало врасплох. Собираясь в поездку, мы с Вальтером не ожидали новых происшествий. – Объясните. Немедленно!
– Прошу, пройдёмте в машину, – он слегка наклонился в сторону двери, затем быстро распахнул её, не желая терять ни минуты. В салоне вспыхнул жёлтый свет – выхватил из темноты его бледное, усталое лицо. – Вы всё узнаете на месте.
Дорога заняла десять минут – ровно столько, чтобы трижды проверить обойму и почувствовать, как холод металла просачивается сквозь перчатки.
Вольский лес встретил нас тишиной – но не природной, а той, что бывает в склепах. Воздух был густым, пропитанным запахом хвои и… чего-то сладковатого, как испорченный мёд.
Фонари жандармов дрожали, будто боялись осветить то, что пряталось за их спинами. Лучи обрывались резко, словно упирались в невидимые стены, созданные не столько тьмой, сколько страхом, нависшим над этим местом.
Южнее, у обочины, двое в штатском склонились над телом жертвы. Первый – Генрих Франц – комиссар IV отдела криминальной полиции и легенда берлинского сыска – присел на корточки. Его пальцы, несмотря на усталость, двигались с хирургической точностью, перебирая траву и мелкие ветки. Взгляд, привыкший к самым мрачным тайнам, блуждал в тени, пытаясь ухватить невидимое.
Второй – молодой помощник – застыв в полупоклоне, напоминал грифа, вынюхивающего добычу. В его руках дрожал блокнот, взгляд метался, а пальцы делали короткие пометки.
Мы подошли ближе. Вальтер шагнул вперёд:
– Здравствуйте, – его голос слегка дрожал от волнения. – Капитан СС Вальтер Шульц. Рядом…
– Мы с комиссаром знакомы, – перебила я, не сводя взгляда с Генриха. – Что здесь произошло?
– Очередной акт безумия, – тихо произнёс он. Лицо, обычно спокойное и уверенное, слегка помрачнело. В глазах мелькнуло сомнение – словно тень, которую пытался прогнать, но безуспешно. – Восьмая жертва.
– Кто он? – Вальтер присел на корточки, взгляд пробежался по истерзанному лицу – точнее, тому, что от него осталось.
Молодой помощник, бледный как мел, пробормотал:
– Мирослав Марцевич. Поляк. Убит… – его плечи дёрнулись в тревожном спазме, словно хотел стереть из памяти ужасную картину, – вместе с женой.
– Женой? – Вальтер нахмурился, голос слегка дрогнул, но он старался не показывать волнения. – Где она?
Помощник молча указал на брезент чуть поодаль. Под ним темнело пятно – слишком правильной формы, чтобы быть случайным.
– Уже… в морге.
– Улики? – спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе. Пальцы непроизвольно сжали край плаща, ощущая сырость ночного воздуха.
– Нет, – Генрих провёл ладонью по лицу, словно смывая с себя тяжесть увиденного. – Ни отпечатков, ни борьбы, ни следов волочения, – тяжело вздохнул. – Я привык к жестокости, но это… Убийца словно призрак, который оставляет после себя лишь пустоту, – он опустил взгляд. В глазах мелькнула усталость и страх, который не мог себе позволить показать.
– Может, что-то пропало?
– Нет. Деньги и украшения на месте. Кроме… – неожиданно замер. Наши глаза встретились. – Крови.
– Крови? – Вальтер резко повернулся, его тень на мгновение перекрыла свет фонарей. – Что вы имеете в виду?
Генрих медленно наклонился над трупом и жестом указал на шею и плечи. На фарфоровой коже выделялись глубокие отметины – похожие на следы от шприца или иглы непривычно больших размеров.
– Что и сказал, – голос звучал на грани бессилия. – Все восемь… – провёл пальцем по своей шее, оставляя грязный след. – Сухие. Как пергамент. Даже раны не кровоточат – будто кто-то выцедил каждую каплю до того, как они умерли.
– Возможно, – предположил Вальтер, но в голосе слышались сомнения, – тела принесли в парк после… смерти?
Логика в этом вопросе была. Труп перед нами изуродовали с пугающей жестокостью – глубокие, неровные раны пересекали кожу, как мазки безумного живописца, выбравшего вместо кисти окровавленный нож. Но вокруг – слишком «чисто» для такой ярости.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Зачем кому-то убивать случайных прохожих, забирать всю их кровь, а потом приносить мёртвые тела в парк посреди ночи? Это не имело смысла…
– Сомневаетесь? – Генрих тяжело вздохнул. – Съездите в Сцелишув.8 Поговорите с патологоанатомом. А пока что, – поправил шляпу, тень от её полей скрыла лицо полностью. – Меня ждут дела, – сказал тихо, почти шёпотом, поворачиваясь к нам спиной. – Советую и вам уйти до рассвета. Вольский лес… не любит свидетелей.
✼✼✼
Городской морг дышал нищетой и забвением. Воздух пропитался едким формалином и медным запахом крови, въевшейся в потрескавшиеся швы между кафельными плитками. Бюджетные лампы мигали, как умирающие светлячки, отбрасывая желтоватые пятна на ряды металлических ящиков – последние пристанища для тех, кто оказался не в том месте, не в то время.
Патологоанатом сидел за столом, заваленным бумагами. Услышав шаги, поднял голову. В глазах – раздражение, словно мы оторвали его от важного дела.
– Вы ещё кто такие? – прошипел. Губы искривились в ухмылке, обнажив желтоватые зубы.
Но, заметив знаки СС на петлицах, мгновенно утихомирил пыл, замерев на секунду. Плечи невольно опустились, взгляд лихорадочно забегал, осознавая ошибку. Теперь он напоминал побитого пса, неохотно бредущего к холодильнику с трупами.
Тело женщины лежало под простынёй, но даже ткань не могла скрыть ужас того, что было под ней. Не человек – разорванная фарфоровая кукла: бледная кожа в кровавых подтёках, множественные раны с неровными краями – словно плоть рвал дикий зверь или нечто ещё более… зловещее. На шее и бёдрах – аккуратные провалы, будто вырванные куски мяса.
– Mein Gott… (Господи…) – Вальтера едва не стошнило на труп. Он резко отвернулся, ощущая, как привычный «профессионализм» трещит по швам.
– Что показало вскрытие? – спросила я, слегка поморщившись от запаха разложения.
– Смерть из-за обильной кровопотери. Кровь буквально выкачали из тела.
– Всю… кровь?! – глаза Вальтера широко открылись, словно перед ним разверзлась пропасть. – Но на месте… Там не было никаких следов! Неужели убийца забрал её… – голос сорвался, словно не верил в то, что хочет сказать, – с собой?
– Убийцы, – поправил патологоанатом. Голос звучал равнодушно, плоско.
– Что…?
– Жертва умерла в течение первых минут. Основываясь на опыте, смею предположить: такое не под силу совершить одному человеку.
– Почему вы так решили? – спросила я, пытаясь понять ход его мыслей.
Патологоанатом тяжело вздохнул, как учитель, разочарованный тупым учеником.
– Посмотрите, – взял скальпель с подставки и указал на раны. – Следы на теле указывают на разные инструменты: одни оставлены чем-то острым, как игла, другие – рваные, будто от звериных когтей. И скорость… Кровь даже не успела свернуться. Будто её забрали ещё тёплой, – выдержал паузу. – Основываясь на опыте, скажу: выполнить это одному человеку без помощи, физически невозможно.
– Но… во взрослом человеке, в среднем, от четырёх до шести литров крови! – возразил Вальтер. – Кому могло понадобиться столько?
Патологоанатом лишь иронично улыбнулся, язвительно намекнув:
– Может, это ваши солдатики… заигрались? – его палец постучал по эмблеме на моём рукаве. Я почувствовала, как горечь его слов ударила по нервам – правда, которую не хочется слышать. – От безнаказанности они совсем человечность потеряли…
Тишина смешалась с горьким привкусом отчаяния – главное оставалось неизвестным: кому понадобилось совершать это жестокое убийство? И что заставило убийцу или убийц это сделать?
Дверь морга захлопнулась за нами с глухим стуком – словно ставя точку в этом мрачном диалоге. Уличный воздух, пропитанный гарью, обжёг лёгкие.
