Аррэйнэ смолк. Играть с этой девкой строптивой в загадки и слушать проклятья ему надоело – и так сколько времени отговорил с ней впустую, так ничего и не выяснив толком. Дейвонка же, так ничего и не поняв, настороженно сидела на соломе напротив него, вся вжавшись в комок.
Правой рукой он медленно снял наголовник плаща и вновь встретился с ней насмешливым взглядом.
– Чтоб тебя… – вздрогнув, прошептала потрясённая Майри, узрев вспыхнувшее у неё в памяти ненавистное обличье того, кого считала мёртвым вот уже целый год.
Но страх её был короток точно жизнь с потолка ниспадающей капли. Всего через миг глаза дейвонки округлились от ярости, и оказавшаяся под её ладонью среди соломы тяжёлая миска полетела противнику прямо в лицо, а сама она точно та рысь на добычу метнулась к нему, стремясь дотянуться до горла мужчины или выдернуть нож из его пальцев.
Однако на этот раз снова застигнуть врасплох его ей не удалось. Аррэйнэ словно и не заметил летевшую прямо в его лицо миску, поймав ту пятернёй точно пёс на лету пастью клацает муху. Бывшая уже близко от него Майри вдруг ощутила, как холодное лезвие резко упёрлось плашмя в её горло. Оказавшись лицом к лицу с ним, едва не ударившись лбами друг друга глаза их обоих на миг встретились – и той же рукою Убийца Ёрлов с лёгкостью отшвырнул дейвонку назад от себя точно сноп. Пролетев пять шагов дочерь Конута рухнула на пол в солому, плечом и затылком ударившись о холодные доски, бессильная снова подняться на ноги, и тихонько застонала сквозь зубы от боли, переворачиваясь на бок и тяжело дыша.
– Сядь, – спокойно сказал он ей, – и даже не пытайся ещё раз убить меня, глупая. Мог бы голыми руками отправить тебя в Ормхал прямо сейчас – и не таких прытких свердсманов к змею спровадил. Тебе бы уж точно твой жёлудь свернул без труда. Вот Хвёггу была бы невеста под стать… – в последних словах проскользнул едкий колкий смешок.
– Чего же… не отправил? – озлобленно, с холодным отчаянием проговорила она, откашливаясь, и с трудом привстала на руках с пола, отряхивая солому с лица. Но тот словно не расслышал её вопроса, и продолжал всё так же пристально рассматривать дейвонку – точно охотник настигнутую добычу.
– Да… в тебе, верно, есть искра Тинтреаха… – вдруг негромко произнёс он, пристально вглядываясь в девушку, вновь продолжая разговаривать с ней на дейвонском наречии.
Майри молчала, исподлобья глядя на него с неприкрытой ненавистью.
– А?рвейрны верят, что Бури Несущий дарует людям жар пламени своего негасимого небесного горнила, который искрами разлетается наземь, попадая в сердца и давая им разные чувства: ярость и радость, волю и гнев, силу и стремление, ненависть и любовь… И в тебе она тоже есть, его искра – пусть ты и рождена дочерью Вотина. Ещё когда ты сразила меня своей рукой в первый раз, я понял это – в тебе, женщине, силы и ярости на пятерых свердсманов припасено. Таковой, верно, и сама Марв-Клейхлам была – с виду простушка такая, баба бабой, а в сердце…
Она так и молчала, не ответив ни слова – а быть может и просто не знала, кто такая была та, о ком помянул только что он с каким-то великим почтением в голосе.
– Кто ты такая? Откуда сама будешь?
Майри не произнесла в ответ ни слова, не отводя презрительного жалящего взора с противника.
– Не хочешь со мной разговаривать? – полюбопытствовал Аррэйнэ.
– С тобой?! – она вперила в него глаза, полные ярости, – великая честь – с таким душегубом плести свои речи!
– А до того ведь, пока не узнала, так словно сорока трещала… – ухмыльнулся он – словно Льву было приятно раздразнить её своими насмешками, вывести из себя и заставить злиться ещё сильнее.
– Чего?! – вспыхнула Майри, подскакивая.
– Ладно, хватит, – Аррэйнэ выпрямился, сидя на прежнем месте напротив неё, – сядь.
Голос его, всё такой же хрипло-свистящий, был спокоен, но внутри него всё равно чуялось некое скрытое волнение.
– Пусть не желаешь мне говорить кто ты есть и откуда, раз собираешься до смерти остаться безвестной – но быть может расскажешь хоть что-нибудь, что известно ещё тебе о тех землях на севере?
Она молчала.
– Или… можешь ли ты спеть ту песню ещё раз? Пожалуйста…
Майри так и сидела оцепеневшая, полная ярости – и не сразу даже поняла, чего он от неё хочет. Что он – пришедший за её жизнью Лев А?рвейрнов – вдруг спрашивает о каких-то песнях. И не требует, а просит…
Осенняя стылая ночь шла к рассвету. Сотня конных копейных владетеля Эйрэ ушла от погони, сумев разделить настигавших их недругов, и ударив сперва одного, а потом и второго противника быстро смогла разгромить тех отдельно.
– Пленных из знатных на выкуп. А прочих гоните к Гнезду – там пусть камни таскают на стены и роют валы.
– К Шщару б их выкуп – и всех их…
– Я их взял, а не ты. И рубить их не дам.
– Ну давай – говори ещё с ними…
– И буду. Так надо. Однажды узнаю…
– Я бы их всех – мохнорылых выблюдков… – зубы у Мейлге вдруг скрипнули, – а ты точно про Бранвенн и Айб позабыл.
– Не забыл – и искать буду сколько сумею.
– Да уже второй год как минул середину… Ищи – твоё дело, – пожал родич плечами, устремляясь к загонам своих, – давно они в Эйле – или так, или этак… сам знаешь…
Человек подошёл к кучке пленников, взятых сегодня.
– Есть из вас кто – кто был прошлым летом в Помежьях в уделах у Дил, у Холодного Лба? Кто шёл с Лейфом Осиной из дома Сторгейров и взял там обоз? Где теперь его люди воюют?
Из толпы долетел чей-то голос.
– Осина уже с той зимы как в Чертогах Клинков – с половиной людей – пал в бою с вашим Молотом.
Вершний скрипнул зубами, задышав во всю грудь.
– Может знаете кто – в том обозе средь прочих жена моя ехала с дочкой…
– Что ты знать хочешь сам-то – что с ними там было? – вдруг фыркнул со злобой один из пленённых, стоявший поблизости, – да Сторгейров те люди и сами хватили от ваших в избытке – и такой же монетой платили тогда! Думаешь, Лейф там смотрел кто есть кто? Да их всех он тогда…
Родич Мейлге вдруг в резком броске как стрела налетел на дейвона, ударом свалив того с ног и с размаху став бить сапогом по лежавшему телу. В руке его молнией вспыхнул клинок боевого ножа. Кто-то из пленников дёрнулся было, но копья их бдивших противников воинства Эйрэ тех быстро зажали назад сталью жал.
Вершний стих, перестав бить врага – и как раненый бык задышал тяжело, ухватившись ладонью за руку помощника, убирая клинок снова в ножны – но так и не ткнув распростёртого недруга.
– Погорячился я, люди… Тремя поклянусь – кто что знает о них, рассказать что сумеет без лжи – отпущу, не возьму ни единого хрингура в выкуп – дам коней и припасы. Только скажите…
– Ща наврут тебе – уши завянут… – издали видевший всё что случилось Кулак подошёл к ним поближе, – что и видели лично, и знают, и сами тебя доведут! Жить захочешь – не так наплетёшь!
– Не навру… – отозвался вдруг здешним наречием Эйрэ один из пленённых, ступив на два шага вперёд, – только ты тоже за сталь не хватайся, почтенный. У меня тоже дома жена и три дочки.
– Вернёшься. Клянусь. Лишь скажи – что известно о них?
Кулак хмыкнул сквозь зубы, и вновь развернувшись направился к собственным людям. А его родич приблизился к пленнику.
– Я Родри Буррэйд – Картавый – сын Довара Цепкие Руки из дома Маэннан – и желал бы с тобой говорить по чести? как мужчина с мужчиной, а не как победитель с пленённым.
Пленник взглянул на него, подошедшего ближе.
–Я Свейр Ясень, сын Конута Пики из Рагни. А говоришь ты отнюдь не картаво, почтенный…
– Лет шесть как ещё говорил– будто каши во рту носил ложку. А как встретил жену свою в первый раз в год тот – ошалел будто, спать не мог месяц – полгода язык свой сквозь силу сношал, всё учась говорить как иные, чтобы по-людски посвататься, с ней говорить чтобы годно… И отыскать её очень хочу вместе с дочерью. Что о них знаешь, скажи?
– Так как хоть жена твоя выглядит с дочкой? Много там было людей, как я помню. Сам ты тёмный, как ваши южане – а женщин таких я не помню в обозе том.
– Дочь в меня – столь же тёмная вышла, по бабке из Кромдех – а жена сама с севера Эйрэ, её матерь была в половину из брузгов. Бранвенн светлая волосом, точно как ваши – иной раз даже путали прочие.
– Женщину светлую помню там, видел такую. А дочери сколько там было, почтенный? – пленник хмурил свой лоб, всё пытаясь припомнить. Тишина точно в Эйле легла над уже засыпающим станом воителей Эйрэ.
– Айб было пять тогда. Рослая, тонкая. Если жива – так уже будет семь. Сама тёмная, носик чуть острый.
Пленник какое-то время молчал.
– Не молчи… Что ты знаешь?
– А если ответ не понравится? – осторожно спросил человек, покосившись на нож.
– Знаю и так – не дурак… Если где-то жива, отыщу – хоть у вас в ходагейрде. Найду. Говори…
– Как Осина погиб, их загона остатки влились в ряды Коттура Белого, ратоводца из дома Бергейров. Женщин там и детей не рубили – в обозе том точно, что Лейф тогда взял у Холодного Лба, уповая на выкуп – но знаешь ты сам, что с женой твоей стало. Сами ведь тоже вы наших же баб точно так же…
– Я знаю… Война такова… – Родри стих на мгновение, молча застыв как немой, сцепеневший.
– Так, значит, живы они?
– Точно клясться не буду. Наверное… Я Белого вот уж полгода не видел. Загон их на севере где-то, ушёл вслед за Фрекиров прочими сотнями, как пал Ульфхулугрейрд.
Пленник умолк, сопнув носом.
– Такая вот правда, почтенный. Не знаю как примешь… Иным не под силу такое узнать, что жена его…
– Лишь бы живы… – перебил его вершний, – а я их найду…
– В том удачи тебе. Всё что знаю, я тут рассказал – не стаил ни единого слова.
– Маэл – его отпусти, – Родри Буррэйд кивнул одному из копейных, – дай какого коня и припасов на день-два.
Он обернулся к дейвону.
– Передашь своим всё – кто в плену, и какой хочу выкуп – или на наших меняю, за голову голову. Я слово держу. Остальных как и велено – в укрепь.
– Спасибо, почтенный. Храни тебя боги.
Остальные из пленников стали поспешно твердить земляку кто откуда есть родом, кому передать свои скудные вести и мо?льбы о выкупе. А вершний, дыша во всю грудь, устремился к лазутчикам – чтобы сколько возможно узнать, раздобыть хоть какие известия с севера, где теперь в каких землях сражается Коттур из дома Бергейров. Сердце в груди его било как молот, не веря в ту тонкую нитку надежды, какую он смог ухватить в эту ночь – кои стали ему с того дня бесконечной, бессчётной – но вера как искра пылала в душе сына Довара.
Бушевавший снаружи северный ветер бился о затворявшие узкую оконицу ставни, завывая и плача точно неприкаянное сердце в ночи, рея меж горных кряжей вокруг давно спящего города и свистя в голых кронах облетавших листвой к зиме чащ, пригибая к земле их вершины и кропя стылой моросью. Долгая ночь так же долго катилась на спад, и лишь тут под крышею бурры метался по стенам неровный трепещущий сполох огня догоравшей у их ног светильни.
– Не думала, что ты жив после ран тех останешься… – негромко и настороженно произнесла Майри, исподлобья глядя на сидевшего напротив противника.
– Сам не думал, что из ям на свет выйду к живым. И тебя я живою не ждал увидать уже, Ти?веле, – произнёс Аррэйнэ – заметив, как с безразличием слушала она его слова.
Убийца Ёрлов умолк, пристально рассматривая пленницу. Теперь, переменив место и обхватив ноги руками дейвонка сидела совсем рядом с огнём догорающей лампы, чьи отблески ложились ей на лицо, которое прежде не сохранилось в его памяти в тот роковой вечер – и наконец-то он рассмотрел, как та выглядела.
Верно, прежде встречал он и более красивых дев из дейвонского племени, чем эта долговязая молчунья, пристально и с озлобленным отчаянием взиравшая на него как попавшая в ловчую яму волчица. Каковой она была тогда год назад – память его не сохранила, не оставив ничем кроме двух окровавленных рук с зажимаемым в пальцах ножом. И хотя голодом пленницу не морили, как верно сказал ему Тийре, но проведённый в этих холодных стенах бурры год стёр её прежний облик. Была она исхудавшая, с заострившимися чертами лица, давно не видавшая солнечного света кроме как из этого небольшого оконца, с потерявшей румянец блёклой кожей и тусклыми, долгими в пояс спутанными светлыми волосами – так он увидел эту яростную, не страшившуюся его ни тогда, ни сейчас даже собственную убийцу. И хотя дух её не сломался в неволе, как Аррэйнэ сам убедился – сейчас в синих глазах дейвонки были усталость и тяжёлая тоска, как у запертой в клетке птицы, прежде привыкшей свободно летать.
– Верно знаешь, что отсюда живой ты к утру не уйдёшь. Быть может есть кто-то, кому о себе хочешь весть передать? Отцу, брату, мужу или парню какому, на кого прежде глаз положила? Твои слова отвезу куда скажешь, в любой из ваших уделов найду с кем отправить – Бури Несущим клянусь!
Пальцы его на мгновение тронули знак Пламенеющего, свисающий с шеи.
– Не тебе мои вести возить, душегуб – ни словом, ни руной… – глухо проговорила она, опустив взор к соломе у ног.
– Как кусаешь меня языком – раз ножа под рукой больше нет! – ухмыльнулся ей Аррэйнэ.
– А месть за меня ты ещё полной мерой получишь, скотина! – резко вскинув глаза нашлась она что ему дерзко ответить, – найдутся крепкие руки и на твою шею…
– Значит, умеешь в слова вязать руны? – с любопытством переспросил Лев, будто не услышав её дерзкой угрозы.
– Не только коров доить у?чена – и письму научили! – бросила она с вызовом – спохватившись, что чуть не выдала себя ненароком – что не каждая ведь чья-то дочерь из богам лишь известного селища в северных землях обучена руны сплести в словеса.
– И шеи подвыпившим резать исподтишка… – пристально глядя на неё добавил Аррэйнэ, дотронувшись пальцами до своего горла.
– Чего время тянешь? Прежде чем убьёшь поизмываться решил?
Аррэйнэ ухмыльнулся, не говоря ей ни слова в ответ. Он лишь похлопывал по колену костяшками пальцев, точно раздумывая что-то. Затем снял с пояса полупустой кожаный мех для воды, и развязав туго зашнурованную горловину неторопливо отхлебнул пару глотков – краем глаза посматривая на дейвонку, справедливо решив, что так оно безопаснее. У этой и солома в руках как дубина.
Допив до дна меха Лев вытряхнул из него остатки воды и положил на колено.
– Что же, я благодарен тебе, Ти?веле, – он пристально посмотрел на неё, не сводя с лица той своих глаз, – …за твою песню. Жаль, что не спела её мне ещё раз. Но я много что вспомнил.
Медленно, точно у него впереди была вечность свободного впереди, Убийца Ёрлов стал лениво царапать острым жалом ножа грубую кожу меха, будто пробовал сталь на остроту перед тем, как… Взор его хоть и был безразличным, как поначалу, но иногда в нём прорвались наружу то холодная безжалостная угроза, то наоборот прямо сочувствие к ней – а то и такой колющий жгущий огонь, от которого сидевшей напротив него взаперти среди каменных стен дочери Конута становилось не по себе – понимая, что она совершенно одна с этим мужчиной.
