Под звуки её песни Аррэйнэ словно сквозь мглу увидал лицо матери – молодой женщины с долгими в золотой рыжине косами, державшей его – ещё малого ребёнка – на своих тёплых руках… и ладонь её будто взаправду касалась его головы, нежно гладя – как будто то было сейчас. Он смотрел то на свою мать – прекраснее которой, казалось, Лев А?рвейрнов не встречал среди женщин доселе – то на вид, расстилавшийся за окном древнего северного чертога. Женщина ласково трепыхала пальцами детские вихры непослушных светлых волос и шептала на ухо ему его имя – но Аррэйнэ словно не слышал того. Память опять исчезала во мгле, и помимо воли уносилась куда-то в неведомое, не давая услышать его – его имя – лишь наитием неким давая почувствовать, что он знает его, всегда знал.
Он вновь увидал себя малым ребёнком, сидящим на коленях у матери под огромным раскидистым дубом в лесу. Она баюкала его, усталого от игр и беготни босиком по ковру мягких трав на поляне, и пела негромко – пела таким же вот тихим и нежным взволнованным голосом эту же песню, древнее дейвонское сказание о возвращении усталого воителя к себе в родные края через все невзгоды и тяготы далёкого нескончаемого пути.
Краевид той родной ему прежде земли, что вставал перед взором из бездны ушедшего времени, был словно бы смутно знаком сыну Ллура и Коммоха. Суровые, тёмные хвойные чернолесья – как в северных землях Помежий или на самом востоке Дейвоналарды, где много лет прежде его разыскали в лесу люди Килэйд. Пологая каменная спина лежащей подобно медведю огромной отлогой горы среди кряжей, издали отливавшая бурым или багровым оттенком своих тёмных склонов – на которую он словно сквозь сновидение зрил тем взглядом из детства, видя это своими глазами.
То было там, где стоял его дом, где сам Лев появился на свет – появился не Аррэйнэ, а… а кем – своего изначального имени он так и не мог снова вспомнить…
Глубоко выдохнув он тихо шагнул назад к двери и сел на уступ у притвора. Нож вновь исчез в рукаве верховни?цы, и а?рвейрн застыл неподвижно, не отрывая настороженного взора от укрытой овчиной, вздрагивавшей от холода или волнения женской спины – ловя каждый звук её голоса, каждое слово сказания. Так прошло немало времени, прежде чем пленница подошла к концу песни. А он всё сидел без движения, и молчал точно оцепеневший.
Песня закончилась, и дейвонка устало осунулась, молча глядя в оконце за прутьями. Она тяжело вздохнула, затем сгребла ворох соломы, скручивая тот в плотный ком. Пленница неторопливо поднялась, намереваясь закрыть хлипкий ставень и заткнуть проём от задувавшего снаружи холодного ветра, и случайно повернулась к нему лицом.
Когда в ту осеннюю ночь среди залитых кровью мерх-а-сьомрах последний удар жалом пики в висок лишил девушку чувств, Майри провалилась в непроглядную бездну беспамятства. Очнулась она нескоро – и всё дальше происходившее с ней и сейчас вспоминала как будто в тумане. Там была пропахшая травами и снадобьями комнатушка под низкими сводами, где она неподвижно лежала на сеннике, вся перевязанная набрякшими алым повязками, обессилевшая от потерянной крови, не способная даже пошевелить языком, не то что онемевшими членами. Полученные раны отзывались во всём теле невероятной болью. Разбитое лицо с переломанной челюстью плотно стягивала крест-накрест тканая перевязь.
Так она провела не одну там седмину, потеряв всякий счёт пролетавшему времени. Хмурый – сурово, но без злобы смотревший на неё немолодой мужчина осматривал, промывал тёплыми взварами и перевязывал её воспалившиеся раны, через силу поил сопротивлявшуюся этому дейвонку какими-то снадобьями и снова оставлял взаперти.
Себе Майри желала лишь смерти – чувствуя, что не для долгой жизни была излечиваема от ран дочерь Конута, своею рукою убившая Льва Арвейрнов и покусившаяся на арвеннида – но для одних только мук на расправу. Но даже свить петлю из собственных волос в теле не было сил, не то чтобы вызволиться из прочных как путы перевязей поверх ран. Умелая забота её безвестного исцелителя с каждым днём отгоняла всё дальше от Майри неминуемую ей поначалу холодную тропу во тьме Ормхал, когда терзающий девушку жар стал спадать, а раны затягиваться, и тело помимо воли опять ощутило ту прежнюю силу. А когда она стала почти поправляться, пытаясь встать на ноги, то однажды очнулась уже без повязок – и не в лечебне, а в этом каменном мешке за прочными створами низкой двери на засове, где единственным к свету глазком было лишь небольшое оконце в стене, перекрытое парою прутьев.
С тех пор вот уже год, как дочь Конута не покидала этого сковавшего её свободу угла.
Двери в её душное сумрачное узилище открывались нечасто – и как правило в тот ночной час, когда она уже крепко спала. Тогда появлялся так и оставшийся неведомым стражник, кто ставил у входа корзину с едой и питьём, и вечерами ей оставлял разожжёную лампу-маслёнку. Видимо тот, кто велел держать пленницу взаперти, уморить голодом ту не желал, потому как той пищи хватало, хоть и небогатой – хлеб, сыр, сколько-то лука с капустой и репой, иногда даже мясо. Раз в месяц в корзине оказывалась новая одежда – нательная рубаха и простое домашнее платье. Даже деревянные миску и кружку, и костяной гребень нежданно принёс ей безликий охранник – словно кто-то в насмешку над девушкой не желал, чтобы пленница превратилась в этих холодных мертвящих стенах в завшивевшую мышь.
В железо цепей её также не заковали, оставив для Майри возможность ходить сколько было угодно. Всё равно дальше нескольких этих шагов от стены к затворённой двери ей тут некуда было идти – как некуда было лететь очутившейся в клетке когда-то свободной окрыленной птице.
Непростыми были эти шаги.
Сперва дейвонке пришлось заново учиться ходить, когда она была совсем слаба после стольких полученных ран. Пробитая пикой нога заживала с трудом, причиняя долгую и неусыпную боль. Держась за шершавые выступы камня дочь Конута с силой вставала, и кусая от боли губы двигалась вдоль стены, не отваживаясь пересечь узкую комнатушку без поддержки рукою о твердь.
Немало так пройдено было со стиснутыми зубами коротких сначала шагов, прежде чем боль окончательно прошла. Дальше уже девушка без опоры, ступня за ступнёй смогла одна добраться до окованных дверей, которые держали её взаперти, с горечью уткнувшись в их толстое потемневшее дерево между полос толстой ржавой обивки. Не один день минул, прежде чем она смогла снова ходить как и прежде, не чувствуя больше своей хромоты и неуверенной слабости. Некой непостижимой ей волей Горящий уберёг девушку от уродства лицом и колченогой увечности, когда она со страхом взирала в застывшую воду средь чашки как в зеркало, боясь там узрить в первый раз свои щёку и нос, осторожно касаясь их пальцами, щупая все уцелевшие зубы во рту. Затянувшуюся страшную рану на левом виске прикрыла отросшая прядь, а одежды укрыли все те красноватые полосы шрамов на теле. Но вопрошая себя о том, для чего сам Бренна?нди пощадил её жизнь, если ничего кроме мук в руках смертоубийцы для дочери Конута уже не грядёт – Майри понимала, что таков был его неведомый жребий, чтобы она осталась живой после стольких полученных ран, томясь неизвестностью перед собственным роком.
Порою к дейвонке приходило отчаяние, что это и есть самая страшная и безжалостная пытка – что девушке суждено провести весь оставшийся век в этих мрачных холодных стенах древней бурры, заточённой тут в полном безмолвии и одиночестве до седых точно пепел волос и беззубого рта, где нет даже второй обречённой к неволе души, с кем можно бы было перекинуться словом, хоть бы краешком взгляда. Не сдерживая больше слёз она молила богов, чтобы те лучше дали бы девушке гибель в петле на ветвях исполинского дуба Ард-Брена на круче Холма Речей, как казнённым там некогда Скъервирам или изменникам средь кийнов Эйрэ, или на толстой колоде под секирой тянущего её за волосы на место расправы смертоубийцы. Посреди бранящей и проклинающей её людской толпы на торжище ардкатраха, но всё же среди людей, где даже среди моря её ненавидящих взоров найдётся хотя бы одна пара глаз, где в последний миг да промелькнёт искра жалости – лишь бы не это мертвящее одиночество в полной безвестности, точно уже погребённой тут заживо в тёмной могиле.
За всё это время ни единая живая душа не появилась в узилище. Лишь похищавшие пищу в корзине нахальные серые крысы и залетавшие случаем в бурру сквозь прутья окошка за хлебными крошками птицы могли потревожить её одиночество. Но она не сдавалась той пытке средь камня, и с жадностью всматривалась в узкое оконце, с трудом дотягиваясь до него на руках.
Там, за вмурованным в камень железом решётки с высоты горы Краиннэ открывался прекраснейший вид на укрытые лесом нагорья вокруг перевала Воротного кряжа. И хотя этот край не похож был на те ей родные места, где дочь Конута выросла и прожила много лет, но сама её красота – близкая, и тем не менее недостижимая ничем кроме взора – манила к себе, когда сюда в толщу каменного мешка доносился шум ветра и бурление вод на камнях горных рек, грай токующих птиц и раскаты трескучего грома в ненастье, звуки ночных волчьих песен их стай в окружавших ардкатрах лесах и гам горожан на заполненных в день шумных торжищах.
Лишь песни остались ей в память, раз с самою собой речь едва не лишала рассудка. Стражник являлся лишь только тогда, когда Майри спала – чтобы снова забрать опустевшую за день корзину для пищи и кинуть взамен уже полную, принести несколько связок соломы подстилки и вынести отхожее ведро. Он не желал говорить с ней, как ни пыталась Майри вызвать того на разговор – ни просьбами, ни дерзкими угрозами и хулой на его голову. Лишь однажды, когда она спросила, что ждёт её, тот бросил из-за стены на западном а?рвейрнском наречии короткое, безразличное:
– Порешат скоро.
И замолк, уходя по ступеням в низ бурры.
Ночами она не спала, бодрствуя и глядя в оконце, слушая песнь ночных птиц или дальние трели сверчков и лягушек, тихо напевала себе все те песни, что были известны ей с детства – когда Майри на крыльях словес уносилась сквозь непреодолимое для тела, но не сдерживавшее вольное сердце железо в оконце, и летела под загоравшимися в выси точно искры углей на полотнище неба холодными звёздами к родному уделу, где была рождена.
И в эту холодную мрачную ночь она снова уселась напротив маленького просвета в стене, и забывшись обо всём затянула долгое, рвущее душу сказание древних веков – песнь о возвращении усталого воина в край праотцов – путь домой через все выпадавшие тяготы и невзгоды долгого как бесконечная чёрная ночь накануне зимы одинокого странствия…
ГОД ВТОРОЙ "…СЛОВНО УГЛИ ПОД ПЕПЛОМ" Нить 9
Обернувшись от оконца к слабому огню светильника Майри вздрогнула от неожиданности. Она была тут не одна уже. Напротив неё в узилище сидел человек.
Точно дух тот возник словно из ниоткуда, неподвижно сидя на уступе у створы дверей. Майри готова была присягнуть Всеотца именами, что не слышала, как он вошёл. На песни её по ночам сюда часто являлся охранник, топая подошвами по камню ступеней и бренча крюковиной оконца в двери, дабы воочию убедиться, что пленница не исчезла, напев какие-нибудь чары и обернувшись упорхнувшей отсюда сквозь прутья решётки свободною птицей. Его шаги девушка слышала, как тот поднялся наверх и обратно пошёл вниз к воротам – но только его. Ужель этот неведомый гость в своей поступи тих точно зверь, или шаг в шаг ступал в ногу следом за стражником, что слились воедино их звуки – либо вовсе не смертный явился к ней нынче под своды узилища в мрачную ночь.
Сидевший в тени незнакомец был плотно закутан в добротный, ниспадающий до колен тёмно-синий плащ здешнего кроя с надвинутым на глаза наголовником. Складки ткани скрывали всю стать, делая ту угловатой и грузной – но явно мужской. Обе ноги в сапогах и поножах стояли порознь, твёрдо опёршись о доски пола. Крепкие ладони спокойно лежали на коленях. Ни лица, ни самих глаз внезапного гостя дейвонка не рассмотрела – но словно ощущала его пусть и не враждебный, но холодный и пристальный взор из-под края скрывавшего лицо наголовника – сперва внимательно рассмотревший дочь Конута, а затем упёршийся ей точно пика рогатины прямо в лицо, словно скрестившись со взглядом дейвонки.
Она неподвижно застыла на месте, взволнованно выронив из ладоней соломенный пук, и осторожно осела на пол. Лишь сердце в груди застучало скорее, ощущая угрозу, которой веяло от незнакомца. Майри смело взглянула в укрытые под наголовником глаза, точно давая понять тому, что не боится появившегося в её узилище безымянного чужака. Это был точно не стражник, который стерёг ей здесь целый год – дыхание у того было жёстче, другим, как могла она чуять на слух. Безликий застыл на уступе у входа, еле заметный в своих одеяниях на фоне желтеющих глыб стены? бурры, словно и не человек, а изваяние или дух – и не произносил ни единого слова.
В комнатушке стояла тишина, и лишь было слышно, как трещит прогорая на нити светильника масло, и воет за ставнями ветер. Раздавалось лишь взволнованное дыхание девушки – и еле слышимый присвист от дыхания незнакомца. Наконец дочерь Конута настороженно, медленно спросила у гостя на здешнем наречии:
– Ты кто?
Незнакомец какое-то время молчал как немой. Затем, так и не сдвинувшись с места спокойно ответил дейвонке:
– Тот, кого ждёшь тут…
Голос был странный. Произнося это тихо, он тем не менее был необычно силён, говоря об умении главенствовать над остальными, поднимать за собой или наоборот останавливать – и в то же время бесстрастно спокойный как будто стоячая заводь без тока воды. В нём была некая настороженность – и словно какое-то любопытство и приглушенная насмешливость.
Но самым странным казалось ей то, что этот голос для дочери Конута был незнаком – и в то же время в само?й глуби памяти билось как жилка то чувство тревоги, как будто его она слышала прежде. Голос был человеческий, и в то же время не лю?дское горло как будто бы произносило слова. Он был свистящий, чуть хриплый, будто что-то мешало ему говорить, точно кость сидя в горле или стягивая глотку подобно петле.
Словно глухой львиный рык.
Внезапно Майри вспомнила, точно озарённая вспышкой наития, что нынешней ночью минул ровно год, когда во дворце арвеннидов она собственноручно расправилась с пойманным ею врасплох Львом из Килэйд, и едва не забила до смерти ножом самого? их владетеля. Так вот зачем тот, уцелев, вздумал жизнь сохранить и ей тоже… В отмщение за убитого ею Ёрл-ладдврэ арвеннид вздумал сегодняшней ночью как виру забрать её жизнь за убитого друга, чтобы тот в годовину своей неурочной кончины получил наконец кровь убийцы и успокоился в бездне ям Хвёгга – и затем и прислал к ней безмолвного этого смертоубийцу…
– Так тебя за моей головой прислал Тийре? – пытаясь успокоить взволнованное дыхание Майри с вызовом бросила эти слова в его скрытое тканью лицо, не отводя глаз от сумрака под наголовником, словно пытаясь там выглядеть взгляд чужака.
– Тийре мне не повелевает. Он мне владетель, но не хозяин. А так верно – догадлива ты, для чего я пришёл…
– Так ждёшь чего, гнусь? Ступени ногами считать утомился?! – резко бросила пленница прямо в лицо ему.
Безликий пришелец молчал, словно и не слышал её гневных слов.
– Ты пела… – сказал он вдруг тихо, по-прежнему не двигаясь с места, и даже ладони на его коленях не дрогнули ни единым из пальцев, – что за песня это была, расскажи мне?
– Что за дело тебе до дейвонских песен, ты – душегуб? – разозлённая, она не сводила с него острого взора – зная, что он тоже смотрит ей прямо в глаза.
– Потому может быть, что и я сам дейвон… – безликий чужак вдруг произнёс это на её родном языке, на срединном наречии – так чисто, словно на нём говорил от рождения.
Майри вздрогнула словно ужаленная змеёй, всем телом отпрянув назад на два шага.
– И ты, выродок, ещё и смеешь говорить мне об этом? Ты, кто сородичей убивает и служит врагам? – в ошеломлении она перешла на родную ей речь, пристально впившись глазами в сокрытый под наголовником лик незнакомца.
Какое-то время безликий гость так и молчал, застыв без движения подле дверей.
– Но и на четверть по крови я а?рвейрн… и с малых лет вырос в Эйрэ – сколько помнил себя. И чту я Бури Несущего, а не Всеотца… – на миг он умолк.
– Сами дейвоны лишили меня – ещё малым ребёнком – моих отца с матерью, дома, всех родичей до единого… и даже памяти о них!!! – спокойно говоривший это голос чужака на краткий миг при последних словах стал вдруг полным захлестнувшей его ярости, заставившей Майри вздрогнуть от волнения, когда тяжёлый кулак незнакомца со всей силы ударил о каменный выступ, словно не чувствуя боли.
– Ненавидишь меня – что же, ненавидь… Но не вини в отступничестве от своих, нет у тебя на то права. Мой дом и вся моя жизнь только здесь, в земле Эйрэ – и присяга моя арвенниду тверда. Не тебе меня осуждать, дева – не смей…
Майри не отвечала, лишь настороженно глядя на чужака и не веря ни единому слову.
Незнакомец вдруг чуть приблизился к ней, подавшись всем телом вперёд.
– Ты пела сейчас эту песню. Верно, мать её пела тебе как-то в детстве… и моя мать её тоже пела. Я в этот миг словно вспомнил ту прежнюю жизнь, с твоих слов вдруг ко мне неким чудом вернувшуюся…
Он умолк, внимательно глядя на девушку.
– Не знаю, откуда сама ты, из какого удела… Думаю, всё-таки северянка, как по говору слышно. Скажи: знаешь ли ты одно место в ваших краях? – нежданно спросил её этот чужак. В его голосе послышалось напряжённое волнение, и не дожидаясь ответа незнакомец продолжил:
– Это где-то на севере Дейвоналарды… – торопливо говорил он на среднем дейвонском наречии, – …верно, около самых Помежий с союзными землями или с уделами Эйрэ – но точно не помню… Дикие, непроглядные чащи – чёрные ельники прямо по кручам, болотные топи и горные пустоши – но прекрасные в своей дикости. Там есть гора, что возвышается среди кряжей выше прочих отрогов и скал. Спина её голая, без единого древа – и на закате походит на лежащего зверя… медведя. Цвета она то чёрного, то кроваво-бурого, точно железо во ржавчине. А в низинах у самых её подножий – вековечные густые дубравы, словно высеянные рукой самого Всеотца для стен своих небесных чертогов.
Потрясённая всем услышанным Майри молчала, лишь слушая его речь, вдруг поразившую её. А гость словно и не обращал на дейвонку внимания, погрузившись в видения прошлого.
– Ты знаешь быть может подробное место? – спросил он, чернотою провала под наголовником взирая дейвонке в лицо.
Та молчала, задумавшись – и он терпеливо сидел в ожидании, не шелохнувшись, точно боялся спугнуть осторожную птицу, что доверясь внезапно уселась ему на ладонь.
– В детстве родичи часто меня брали в путь, когда выправлялись к родне – и я побывала так с ними по многим уделам востока и севера… – заговорившая было с ним Майри приостановилась, точно раздумывая: с чего она вдруг говорит это, отвечая врагу на неожиданный вопрос того – но вопреки своей воле, вопреки всем предчувствиям отчего-то продолжила.
– И похожее место я видела тоже однажды. Это наверное в северных землях Помежий, где кряж Буревийный – там, где течёт вдоль него Струмени?ца – а как называется в Эйрэ река эта мне неизвестно.
– Да, река… – тихо добавил он, кивнув головой утвердительно, – тем же именованием Ллиф-э?байн зовётся она тут в верховьях у Гаот-аг-кре?хадд-слейбботха…
– Тот край ты и описал. И эта гора, что я видела издали – походящая на медведя – там она, в этих землях на севере, где со времён Дейна хозяйствуют Ёрвары.
Умолкнув, Майри убрала сползшую на глаза прядь волос – пристально наблюдая за чужаком.
– Ёрвары? – плечи его приподнялись в сомнении.
– Так говорили родные мои. Вроде бы… – словно с неким сомнением тише добавила девушка.
– А кто там живёт, что за люди? – спросил он дейвонку, и голос безликого гостя стал снова взволнованным, – кто жил там раньше, какие семейства?
– Мало кто жил там тогда. Пустой это край, весь безлюдный – ни нив, ни чертогов. Взрослые вообще тихо молвили между собой, что дурные места там, что лежит на них Гнев Всеотца… Или решил ты, будто я знаю всех некогда живших там?
– А лет двадцать-тридцать назад? – торопливо спросил он, – ты молода по годам это знать – но быть может тебе рассказывали что-нибудь старшие в вашем роду? Или от других земляков ты хоть что о том месте слыхала?
Майри несогласно покачала головой, до сих пор не понимая – что же нужно от неё этому чужаку, пришедшему за её головой – для чего он упорно об этом расспрашивает?
– Да откуда мне знать? В те годы на севере была кровавая смута, по востоку Помежные Распри не знали конца. Тогда и большие семейства исчезли – не то, что их данники и без счёта всех малых домов в тех уделах, кого в стычках пожрали огонь и железо. Откуда мне знать, кто ты есть? Может Гальдур ты клятый? – голос её стал вдруг злым, вспомнив вслух прежних хозяев дейвонского Севера, враждебных в минувшем их дому.
– Может и он… – незнакомец пожал лишь плечами, всё так же застыв неподвижно на твёрдом услоне из камня. Безликий гость долго молчал, точно раздумывая, и казалось глядел сквозь дейвонку, устремив взгляд сквозь мглу в непроглядную бездну минувшего.
– Там я родился, с четверть века назад… Но в памяти того не осталось – кем был я, чьим сыном, какого семейства… Лишь смутные лики родных и вот эта вот песня, что пела когда-то мне мать. Не могла бы ещё раз ты спеть её… мне?
– А с чего я должна помогать тебе в том, душегубу?! – зло переспросила его Майри, – ты ведь по мою голову пришёл – так чего ждёшь?! Твой арвеннид уже заждался моего черепа в ларь – раз о девку свою владетельную руку замарать ради мести боится! Чего же он сам не пришёл за товарища отомстить по чести? как мужчина?
– И не боишься меня? – с усмешкой произнёс он, выпрямляясь.
– Тебя?! Что же сам ты страшишься лицо показать? Или ты одедраугра гаже?
– Какая ты острая на язык… – ухмыльнулся ей Аррэйнэ – поняв, что той дерзость лишь вызвана страхом, то попытка его разозлить, чтобы смерть от руки его была бы скорой, недолгой.
– Только я не твои песни слушать пришёл сюда, Ти?веле. И лицо моё для тебя будет может быть даже страшнее, чем у кого из одедраугров – если привидятся вдруг. Узнаёшь?
В отблесках лампы серебряным блеском сверкнул небольшой нож с резной рукояткой, как коготь у хищного зверя вдруг выросший из его пальцев на левой руке.
Майри вздрогнула. Дочь Конута сразу узнала клинок… сразу вспомнила эту кровавую ночь год назад, когда этим ножом, которым соседки-служанки из девичьих разве что яблоки чистили, её рука забила до смерти застанного врасплох Льва А?рвейрнов – и не раз этим жалом достала едва не последовавшего за товарищем арвеннида – если бы не могучая сила сумевшего отбиться от неё даже безоружным и раненным Тийре и подоспевшие стражники, чьи копья остановили её, едва не отправив во тьму. Неужели и этим же жалом саму её выправить в Хвёгговы норы желает вот этот безликий чужак, позабывший кровь предков сородич?
– По глазам вижу, хорошо тебе памятен этот вот коготь. Тогда ты его напоила как следует кровью, Тивеле – но не досыта?, – хмыкнул он, угрожающе поигрывая лезвием в пальцах и продолжая пристально взирать из-под наголовника прямо в глаза напрягшейся от волнения дейвонки.
– Жаль, что второго вашего зверя в ямы не успела отправить! – Майри вся сжалась в комок точно натянутая тетива, не спуская с противника глаз.
– Разгрезилась ты… Да и с первым ты маху дала тогда,Ти?веле… – проговорил незнакомец, насмешливо цыкнув языком.
– Да кто же ты такой? – она пристально продолжала взирать на него, морща в догадках свой лоб, – чего ждёшь, раз за мною пришёл? Поизмываться решил напоследок?
– Не узнала совсем меня, глупая? – он едва не рассмеялся в голос, и плечи его под плащом затряслись от неслышного хохота.
– Ступай к Шщару ты, волчий умёт! – озлословила она, вздрагивая в волнении.
– А ведь дважды уже меня к змею во тьму направляешь… – голос его вновь стал твёрдым, холодным.
