– На других прозрить исподволь в силах. Но собственной доли не зрила я прежде…
– Даже зри – перепрясть её разве б смогла? – усмехнулась вдруг горько старуха.
Гвенхивер несогласно мотнула головой.
– Никому то не в силах наверное, почтенная. Да и видно дано было мне по судьбе – чтоб меня научить…
– Так чего же сейчас ты себе травишь сердце? Стал достойнейший подле тебя, каких мало отыщешь. Мужчина, с каким расцвела ты как матерь и женщина. Да – всё вижу… он тоже ведь Скъервир… Не слепая я, зрю в тебе гнев – что рвёт сердце не меньше чем страх.
Старуха взглянула в глаза той.
– И что старую веру ты втайне хранишь – тоже вижу. Научилась ты до?лжно за годы их волей – так теперь дали боги и счастье. Береги его, множь – вот и вся твоя доля.
– Так узрила ты хоть что о том? – повторила она свой вопрос, в волнении стиснув руками ткань платья.
Соль мотнула седой головой в несогласии.
– Зря тревожишься, милая. Есть иные мужи, что подобны копью – все суровы, тверды, кто преграду любую пронзит – в ком есть мощь. Кто в бою лишь твердеет, сколь хватит закала и правки, и без дела гниёт. Из таких будет Храфнварр. Но и лучшая сталь лишь железка – если нет той руки, что держать её в силах.
– И что значит твоё прорицание?
– Разве зрила я прежде, как отринешь ты горе своё? Чем могла – тем тебе помогала, дабы не было горше с злодеем жить годы… – пожала плечами старуха, говоря о понятном лишь женщинам, – порой боги безмолвствуют, где и когда дунет ветер незримый из бездны – что те чёрные тучи сгущает над нами или рвёт их на клочья… Как и зелье, что сладко и горько, что жизнь может дать или убить – всё под солнцем двояко…
Старуха умолкла на миг.
– Лишь мы сами пути свои торим, всякий по собственным силам. Так скажу тебе, милая – зря ты рвёшь себе сердце в тревоге. Зря боишься опасных выправ в чужих землях. Много ближе его ждёт могила – и лишь подле тебя…
Гвенхивер вздрогнула, на миг закрыв ладонями побелевшие губы.
– Что же мне делать, почтенная?
– Жить. И рукой той быть мужу, что поддержит его и не даст преломиться.
Повитуха опять замолчала, болтая в ладонях точёную чашу с жертвенной кровью животных. Нынче, в священное празднество Долгой Ночи и Рождения Солнца много путей зримых оку открылось для зрящих – тех, кто в силах был видеть сквозь мглу.
– Так узрила ты хоть что, почтенная? Сколько раз я смотрела сама – всё лишь в смерть для него ведут двери… – глухо прошептала старухе молодая арвейрнка, – и не в силах я то перепрясть, как ни тщусь…
Плескалась густая багровая кровь на дне чаши, от края до края стекая по стенкам, незримо неся в себе черты знамений, что будут даны для их ждущих ответами.
– Зрю я сквозь мглу, моя милая… Зрю я то, что быть может и сбудется после – уж как боги дадут, или сами мы све?ршим – но предречь то так твёрдо не в силах. Что быть может не раз ты детей принесёшь для супруга – но то будет ли Храфнварр, или уже кто иной из достойных… и приму ли их я из утробы на руки – не скажу тебе точно. Нет ответов на то…
Соль воззрила в глаза своей названной дочери – оцепеневшие от волнения и тревоги.
– Никогда боги ясно не явят, как их воля проляжет в грядущем… Может помощь придти в нужный час и от тех, от кого её меньше всего ожидаешь – кто научен и сам по судьбе должен быть, уплатить свою цену за знание. Лишь мы сами те тропы узрим – по какой нам пойти. Всех дверей не закрыть нам от смерти… а в иные сама она тихо войдёт, сами их раскрываем мы слепо.
Гвенхивер молча внимала словам говорившей, в волнении сжав побелевшие губы и стиснув сцеплённые пальцы ладоней.
– Зрю одно для тебя – будет ноша твоя тяжела. Ты лишь страх свой отринь – и рукой мужу будь, что не даст преломиться… раз уж любишь его так же сильно – и как помнишь и то, что он тоже ведь Скъервир…
Соль оторвала свой взор от наполненной чаши, поставив её согретое от ладоней точёное дерево на доски стола и не говоря больше ни слова. Всё, что вырекли боги, уже было тут сказано – так к чему же пустые слова слепых смертных, коих так она вдоволь излила в поддержку?
Простившись с Гвенхивер повитуха покинула покои вершнего укрепью и заторопилась к себе, на ходу выплеснув в укрывавший двор снег предсказавший ей то алый сок жизней из чаши – зловещим пятном покрывший чистую белизну, предвещавший ей множество крови в грядущую зиму – и лишь будучи страшным предвестием к той многой крови, что будет ещё пролита много позже…
Хрипящие паром из ноздрей усталые кони в тёплых попонах остановились во внутреннем дворе Хатхалле, и небольшой заго?н прибывших с северной дороги всадников со знаками дома Скъервиров на стяге и верховни?цах воителей спешился, передавая своих загнанных скакунов в руки подбежавших служек. Усталых животных повели в конюшни чистить, кормить и поить с долгой дороги, а люди Прямого заторопились по жилищам в стерквегг отогреться у огня очагов и поесть после не одной восьмины пути к ходагейрду.
– Хвала Всеотцу – возвратился ты к сроку, почтенный! – Змеиная Кожа в воротах встречал их загон, с почтением преклонив голову перед Храфнварром, – в стерквегге без бед всё – считай, что вчера лишь вы о?тбыли!
– Рад слышать то, Имель. Пошли кого к скригге – скажи, что я прибыл.
– Немедля уж! Снорра, а ну-ка бегом – передай всё достойному Сигвару, живо! И в стряпные – чтоб бабы нам делали стол!
С коня спрыгнул от стужи багровый весь Агиль, отряхнув бороду от намёрзшего инея.
– Имель, чтоб тебя! Дрых тут в тепле, пёсий сын – а мы жопы морозили месяц! Обниму дай тебя хоть на радостях, друга!
– Ну давай хоть меня, раз обнять свою бабу ещё не бежишь ты, Подкова! Родила тебе сына она в ту седмину, дурак!
– Ну тогда извини – обнимайся с кувшином! – Агиль хлопнул Ормледри рукой по плечу, исчезая в воротах стерквегга.
– И тому буду рад! Ну сегодня с Поганкой хлебнём уж винца от души! Приходи и ты в гости, почтенный!
– Приду…
Прямой на мгновение смолк.
– Стрелу в шею Поганка поймал за Высокой Дубравой в засаде… Мужик крепкий был, выжил – но огонь кровяной в ране той подхватил. Всю седмину кончался… – сказал с сожалением Храфнварр.
– Ну известно – разбойничья выходка – обмазали жало умётом, выблю?дки… – со злобой скривился южанин, – трусливые жопы ослиные, Хвёгг их пожри!
– Перед смертью что спеть попросил на прощание, знаешь?
– Что – «Невесту»? – поднял брови Имель.
Хмурый Змеиная Кожа повёл всех прибывших к столу, что уже накрывали в стерквегге. Сам же вершний стряхнув с плаща снег подхватил на руки встретившего его тут восьмилетнего Бродди, и усадив обрадованного сына на плечо зашагал в их покои, где его возвращения уже второй месяц дожидались Гвенхивер и их дочери.
– Знаешь, где был я? – спросил он ребёнка.
– У Каменных Ворот?
– Верно, сынок. Объехал все дейвонские орны старых земель, едва не до Чёрной реки – там, где уже властвуют вожди-диде?лисы союзных а?рвейрнам племён на пути к берегам горящего камня, что поклоняются богам грозы и болот, и змеиным хозяевам Нижнего мира.
– Ты видел там одедраугров, папа? – глаза мальчика загорелись любопытством.
– Говорят, в тех далёких и диких лесах до сих пор ещё водятся львы. Их тени я видел в ночи среди леса по кручам Хвитхо?фуд-фъя?ллерн, и рык сотрясал само небо.
– Ух ты! – взволнованно вздрогнул мальчишка.
– В тех местах и медведи под окнами гадят, – усмехнулся Храфнварр, припомнив услышанную им в пути тамошнюю поговорку, – но храни Всеотец – от встречи с духами глухомани я ускакал как можно дальше от скал Белой Головы. Иначе они бы уже шуршали в своём чёрном котле моими косточками – вот так вот!
Он шутя затряс-защекотал мальчика под мышками, и тот громко захохотал, пытаясь вырваться из сильных рук Прямого.
Гвенхивер встретила мужа на крытом переходе вдоль стен, закутанная в обшитый волчьим мехом шерстяной плащ. Её огненно-рыжие косы покрылись белой заметью снега – так долго она стояла тут в ожидании супруга, узнав у прислуги стерквегга о долгожданном прибытии его людей из выправы.
– Суховей из Ардну?ра, женщина! Замёрзнешь… – он поспешно накинул на её плечи и голову свой тяжёлый плащ, оставшись в одной простёганной крест-накрест кожаной верховни?це, и притянул к себе, крепко обняв.
– Я так боялась за тебя. Север не самое безопасное место для Скъервиров.
– Было дело – и стрелы нам в спину летели… – усмехнулся вздрогнувшей от таких слов жене Храфнварр, успокаивая её, побледневшую – и то хорошо, что всего не поведал он Гвенхивер, что там было в дороге – сколько алого взял его меч в том пути к старым землям. Никогда не встречал Север миром дом Скъервиров…
– Я же обещал вернуться к тебе, Гвенхивер. Видишь, я здесь.
– Я ждала тебя…
Пальцы женщины нежно коснулись рябин на щеке у мужчины, гладя их рытвины. Он прижался лбом к её лбу и поцеловал, чувствуя горячее дыхание жены на своих замёрзших за долгую дорогу губах.
– Да – достойный Поганка был муж… – вздохнул Брейги Костлявый, отлив приношением на пол из чаши три капли, и пригубил вина с островов у Арднура, – разожги Всеотец его славу там в Халльсверд четырежды.
– Вот выблюдки, медвежий умёт… – Имель угрюмо взирал на свою вкрай налитую чашу, не тронув её мягкий хмель, на кой так расщедрился друг Храфнварра, – такого товарища в землю свели, сучья поросль… А теперь что – союзники, мать их… и даже не тронешь. Я бы их…
– Под луной всё не вечно, как молвит наш скригга… – вздохнул домоправитель, имея ввиду скоротечность лет жизни людской. Но Змеиная Кожа то понял иначе.
– Во-во-во… Завтра всё может быть. А я цепкий на память, поверь. Если выпадет срок и возможность – всё им вспомню за Гальдура. Союзники щас – завтра снова враги – а потом будут трупы червивые…
Костлявый, жевавший гусиную ножку, на миг поперхнулся, поморщившись – точно и впрямь на тарелке узрел копошащихся в мясе опарышей – и торопливо запил всё вином, пролив чашу на стол от волнения. Хлопотавшая тут в Малом зале для пиршеств служанка, прибиравшая после прошедшего ужина снедь со столов, деловито затёрла багряную лужицу тряпкой.
– И давно был он в воинстве – Гальдур?
– Да как я – все лет десять, – Имель лениво цедил через зубы вино, глядя на ноги в пол, не взирая на домоправителя.
– Давний друг?
– Да как пальцы в ладони с единого места растут. Мы хоть часто, бывало, друг друга зубами так скалили словом – то товарищ был первый, с ним вместе от пешца простого прошли до помощников Агиля.
– Да – в такое вот время приятелей чаще и чаще выходит терять, – вздохнул Брейги, помянув упокойного друга Ормледри, – как он в воинство ваше попал? Он откуда сам был, из какого семейства?
– Из Къеттилей, данников северных Свейнов, за Чёрною Кручей.
– А я думал, он Дейнову дому служил?
– Так и было, на севере долго бывал у Ворот. А потом возвратился домой, одно время осел – а как были волнения в южных уделах, подался на службу к Прямому, как тот набирал там толковых людей.
Вино было мягким, приятным, с орехом и мёдом на вкус, и видно уж страсть как совсем дорогущим – но Имель не знав меры пил, наполняя за чашею чашу – и Костлявый забыв про свою бережливость совсем не глядел, как пустеет кувшин. Где-то подле сновала служанка, стирая тряпицей с закапанных жиром столешниц остатки еды и просыпанных крошек. Догорали последние свечи в светильниках, и чертог погружался во тьму наступающей ночи.
– А ты тоже к Прямому подался на службу?
Имель вдруг хмыкнул – так громко, что даже служанка на звук обернулась.
– Да вот как бы сказать…
– Так скажи. Вечер долгий, ещё на покой даже дочки мои не отправились, дел никаких. Хоть какая история на ночь.
– Ты же как воробей вечно в разных заботах, почтенный.
– Ай – да к Хвёггу заботы те! – плюнул вдруг Брейги, налив себе полную чашу, – помянём же достойного мужа, кто так ви?на мои оценил. А ещё говорят, северяне-де пойло любое заглочут как свиньи помои, и всё им равно что лакать, лишь бы кишки горели…
– Так задаром и кисль будет мёдом… – хмыкнул Имель. Но подал свою чашу наполнить ещё. В крови будто бы Хвёгг жгущим яростным гневом и тёмною злобой скрутил свои кольца, заставляя бурлить её в жилах. Вроде видел смертей преизбытком, товарищей прежде погрёб не один уж десяток за годы – но погибель Поганки, с кем вечно шутливо собачились, выбила из колеи. Хотелось напиться, забыться про всё, про своё одиночество.
– А ты ржать сам не будешь, почтенный?
– Горящим клянусь – своей Стейнвёр сегодня не мять мне, коль слово нарушу! – Брейги ударил себя кулаком по груди, во хмелю уже сам распалившись на дерзкую клятву – о коей немедля и сам пожалел, вспоминая супругу.
– Я разбойником был там на юге, – сказал ему прямо Змеиная Кожа, отставив на стол свою чашу.
– Ну – бывает…
– Бывает то точно. Таких в любом войске хватает, врать грешно. Лучше уж по закону лить кровь, если страха не знаешь, чем бесчинствовать так втихаря – чтобы к висельне только дорожку свою упрямлять. А вот как я попал в войско Храфнрварра – тут не каждый такое расскажет, что выпало.
– И вот как?
– А вот так – что разбойником был, по чести? говоря, никудышним… Там у Бирксведде в ту пору был голод, ну и кой-кто из наших и начал на дело ночное захаживать.
– Голод страшная штука, не спорю…
– Всё как есть. И короче, троюродный брат так подбил нас с соседом на дело ходить – ограблять мимоезжих купцов по ночам, кто в питейне иль в поле на пустошах стал ночевать. Ходок с десяток успешно мы так промышляли, чужие подре?зали кошели, а потом вот такое случилось…
– Чего?
– Ща узнаешь… – ухмыльнулся Змеиная Кожа, – ржать будешь арднурским ослом. Кишке – ну, брат мой троюродный кто – как-то кто-то донёс, де владетель Бирксведде решил откупиться от вражеских войск Аскхаддгейрда, что его теребили как пчёлы медведя в тех распрях, где все города воевали. И, мол, кто-то из слуг и подслушал, что ехать тут будет гонец, кто везёт серебро то. Эвар не мешкая быстро нас поднял с соседом – мол, то дело верняк, так возьмём серебра, что до жизни сконченья жрать будем на золоте точно наш скригга.
– А он что – сам на золоте ел точно ёрл?
