Та, учтиво кивнув, взяла речь.
– Моего деда Трира брат Бер Два Удара был славным в час Сторстрид водителем, вершил загоном у Ёрваров. Двадцать лет он пытался найти жену с дочерью, кто пропали в Великую Распрю там взятыми в плен. Весь озлобился, сердце его очерело, не знал он пощады к врагам ни к кому… И взяв укрепь одних из его неприятелей всех там велел перебить без разбора – и баб, и детей. И потом лишь, как люди его трупы те обирали от ценностей, один мечник узнал на жене их владетеля знак, что в семействе моём служил тайною меткой. Так Бер понял, что дочь и пять собственных внуков своими устами велел убивать, их слезам и мольбам не вникая, любуясь насилию с кровью.
Как узнал он о том, только имя её в голос крикнул – и с тех пор онемел, ни единого слова исторгнуть не смог из себя… пить и есть перестал, заморил себя голодом до смерти. Стало жить ему незачем попросту…
– Что за знак был, почтенная? – спросил у жены Волкоглавого Тийре. Но вместо неё вдруг ответила Этайн.
– Тут в Помежьях у многих домов есть древнейший обычай. От рождения детям на теле взрезают тот знак, что на память им будет до смерти – чтобы даже беспамятных их, потерявшихся, рода и предков не знавших, забывших, смогла б хоть когда отыскать их родня. Он у каждого дома отличен по виду – как вот этот…
Ладонь её левой руки легла подле ладони владетеля Эйрэ. На указательном пальце сын Дэйгрэ увидел темневший багровым витком след надреза по коже, как будто кольцо – коего прежде и не замечал.
– Вот, достойная – сразу ведь видно где ты рождена, что с Помежий! – поддакнул Ульфсхофуд. Он отстранил от виска прядь волос вокруг уха, показав свою метку – темневшую круглую точку, пробитую риской наискось.
– Вот такие обычаи тут в здешних землях, владетель… Жизнь такая такими нас делает – или может быть самые худшие делают жизнь таковой… уж не знаю. Вот наш знак, что несём мы с рождения, Фрекиры – а у Ёрваров он…
В чертоге раздался вдруг плач. Ребёнок – едва годовалый быть может – что спал до сих пор на коленях у женщины младше за Этайн, проснулся, ища ртом и ручками грудь. Та, доселе сидевшая в полном безмолвии, с каким-то испугом взиравшая на всех гостей их семейства, вскочила, стремясь отойти от стола до печей, где на лавке вдали от всех глаз могла дать молока для младенца. Дочерь Кадаугана тоже поднялась со стула – стремясь той помочь, раз в чертоге в тот час не осталось служанок, ушедших в стряпные – и пока та поспешно стремилась развить все узлы на завязках одежды, взяла дитя на руки и прижала к себе, попытавшись унять и утешить.
– Ужель сыновья твои так торопились уйти с войском ёрла, что кто-то жену с его чадом оставил под носом врага без защиты?
– То не невестка – дочь… младшая, – помедлив с ответом сказал старый Свейн, – и ей лучше уж здесь, чем с роднёю отца её чада, храни его боги…
– Славный ребёнок, почтенный. Кто отец его? – спросил Тийре у Свейна.
Волкоглавый какое-то время молчал, хмуря брови.
– К чему мёртвых теперь поминать? Много достойных ушли к праотцам в эти годы – и от них и их славы того даже вовсе следа не осталось. Пусть мой внук будет Фрекиром… Дом наш мал, потерял уже стольких мужей на войне – и пусть новая кровь их заменит под солнцем.
– Говоришь мудро, почтенный, – Тийре согласно кивнул, а в душе укорил себя – дав согласие скригге явиться к ним в твердь Волчьих Нор. Будто назло оказалась их дочерь с ребёнком в чертоге – не слепой ведь, увидел как Этайн сидит подле них, а сама как ножом её ткнули под сердце, и чуть не рыдает. С той ночи, как ходила в святилище Трёх, как сама не своя… про какую-то цену обмолвилась кратко в ответ. Свою цену и он уплатил жизнедавцам – но всю ли, и как ему знать, не возьмут ли ещё с сына Дэйгрэ они за то право любить эту женщину всем вопреки, быть владетелем и ратоводцем, обязанным в этой войне победить?
Свейн заметил суровую риску морщины на лбу у владетеля Эйрэ. На губах скригги Фрекиров вдруг расцвела ну мальчишечья просто ухмылка.
– Но зато тем суровым обычаям здешним быть может и я благодарность скажу. Не они бы, не дикие нравы людей на Помежьях – то не встретил бы я свою тень, что мне стала женою и сердце согрела моё…
Рука его в сетке морщин и привздувшихся вен нежно стиснула пальцы супруги.
– Расскажи уж, почтенный, раз речь ты завёл? – Тийре поднял свой кубок.
На губах жены Свейна по-девичьи тихо зарделась усмешка.
– Вновь гостю ты приплетёшь половину придумок…
– Да вот чтоб меня, Эрна! Горящим клянусь, всё и было ведь так – слово в слово! – привскочил скригга Фрекиров, и вновь обернулся к их гостю.
– Тогдашнему нашему скригге Аскульфу Зелёному был я не сын даже младший – так, внучатый племянник у дядьки, седьмая вода от владетеля Фрекиров. Денег было – и той десятины копейных не смог бы поднять по коням – а хотелось же славы, почёта. Еле-еле наскрёб серебра на то дело, стремясь вместе с людьми в услужение к Ёрварам вскоре податься, раз в воинство им нужны вольные руки. И Шщар меня видно подбил, дурака, накануне сыграть с одним плутом его же костями…
– Ну известно – свинца так искусно насверлят-зальют под слабейшие стороны, и в рукав себе сунут тайком, чтобы кинуть как нужно им, вы?блюдки! – кивнул ему Тийре, – у меня за такое на первый раз двадцать плетей, а на второй – сразу лапу по локоть!
– Во-во-во, рви их Шщар до скончания века! В общем, в какую восьмину десяток мой стал уж пяти?ной – и то без коней поголовно… Я взмолился – хоть месяц дай срок, всё верну как наймусь служить к Ёрварам! А тот хмыкнул: «Давай-ка со мной. Тут владетель один состязание будет устраивать – ну и награда достойная, хватит с избытком должок оплатить, раз ты рвёшься мечом помахать». Так мы прибыли с ним…
Волкоглавый на миг почесал себе за ухом, вспоминая.
– А пёс знает… куда-то к Расколотой, Хвёгг его вспомни то место теперь и владетеля этого. Вышли в круг все по жребию парами, займодавец мой тоже удачи решил попытать – а вдруг выбудет, мне за двоих меч держать, вот таков уговор. Так и так побеждать нужно было мне там.
Тут народ засвистел: «покажи-ка награду, хозяин!» Тот рукою махнул – и во двор вышла девка какая-то с блюдом в руках. Владетель туда брякнул вязаный кошель – такой небольшой, что коль там серебро, курам на смех награда. Но быть может и золото… кто ж его знает? И говорит: «будет даже с задатком!»
Народ засвистел точно пьянь на питейном дворе подчас празднества. А я думаю: «Вот же жадюга! Мог бы сразу награду всю вывалить, глаз не печалить той кучкой из кошеля». Но раз впрягся – сражайся, сын Конута, дабы с позором домой не вернуться в ту бедность, из коей стремился ты вырваться. А что мало монет – то на долг мой быть может и хватит…
Тийре хмыкнул, поняв в чём тут суть.
– Это я лишь потом уже понял, дурак, за что все они бились… А тогда лишь кошель тот стоял пред глазами – да их морды довольные, наглые. «Нет уж…» думаю: «лягу костями, но сам серебро заберу!» И от злости той так мне легла вдруг удача! Всех я соперников там раз за разом сложил, своему займодавцу сойдясь выбил пару зубов в его жвалах – а последним свалил самого Ульфа Острое Жало из Коттуров… вот кого чудом сумел – прежде первого между блодсъёдда Помежий. Весь в поту и крови, от запала с усталостью точно тот загнанный конь с ног валюсь, и кричу: «Подавай остальную награду!»
Тут хозяин берёт эту девку за руку, и ладонь её мне прямо в лапу пихает: «Держи, заслужил! Какой жеребец ты – Брадсти?нгура даже свалил бабы ради! На тебя, сопляка, ведь и ставить никто не решился, что выдержишь сшибку…»
Я опешил от дела такого, стою рот раскрыв. А он ржёт:
– Что стоишь, точно с бабой не знаешь что делают? Забирай с собой эту мерзавку – и с глаз моих вон её, дуру!» И кошель тот на шею ей точно корове звоночек повесил: «Проваливай, Эрна!»
Свейн налил себе в кубок вина, отхлебнув половину за раз.
– Займодавец мой там провалился куда-то – то ли зубы свои от досады вином заливал, то ли праздновал выигрыш мною добытый. Позабыл я про всё и как дурень набитый поплёлся с конём за ворота – а та девка за мною пошла под смешки и осви?сты соперников мною побитых. Это потом уж узнал я, что была она дочерь их прежнего фейнага младшей сестры, кто вдовою вернулась из наших уделов сюда до Расколотой – а их новый владетель теперь захотел её старшую замуж отдать за кого-то из данников. Та девица любила другого – и фейнаг того бедолагу враз чах! – а её силой замуж. Муж был… из тех, кто чуть что сразу бить, и за ним она отбыла месяца три, сбежав к матери родичам. Ну а дальше её и решил он кому скинуть на руки, эту строптивицу, то состязание устроив – мол, «не я отдаю бабу силой – а саму по чести? её выбрал достойнейший, лучший из воинов здешних земель».
В общем, идём мы по лесу, и сели у брода реки отдохнуть – а в уме лишь кошель тот на шее у девки. Мой ведь, добыл сам в бою серебро – а та дура вцепилась в него всеми пальцами точно клещ в псину и держится… Не отдаст ведь, в глаза ещё вцепится сразу ногтями как кошка – вон как глядит исподлобья со страхом и злобой, своё охраняя. Вот же, думаю, гад этот ихний владетель, что так подшутил… Ну зачем мне та баба?! Жениться ещё может быть?! Плетётся за мною как хвост через силу себе вопреки, только время моё отнимает. Сел я на корточки морду от крови отмыть – и вот тут…
– Что – кошелём тем тебе она в голову дала, почтенный?
– Хуже – на горло мне лёг чей-то нож… То дружок мой щербатый и Острое Жало с товарищем нас там настигли, и решили должки с меня взять, что им должен остался – и бабу, и деньги, – Свейн приспустил воротник верховницы, оголив старый шрам на морщинистой шее.
– Знаешь сам ты, владетель, оно каково, как тебя убивать вдруг пытаются… Порой страх и гнев за троих могут силы придать. Пальчаткой успел я схватиться за нож, выбил плуту щербатому челюсть с мозгами, а потом и тех двух завалил, кто уже на ту девку накинулись. Сам не знаю, как там им зачем-то орал: «Вы выблю?дки волчиные, пёсий умёт – только жену мою троньте!» Только помню, как Ульфа того придушил прямо в речке своими руками, скотину здоровую эту… сломал два ребра мне лапи?щами этот Брадстингур, конище, пока не подох. Как сумел то – богам лишь известно…
В общем – шатаюсь, стою еле жив, весь в крови, и сквозь силу смекаю – что уже ни коня, ни того серебра не осталось, пока с ними бился… лови теперь ветра, куда она бросилась в бегство. Только вижу: стоит где стояла, дубовую палку сжимает в руках – вот с чего тот их третий внезапно споткнулся и пал мне на меч – и чего-то в глазах у неё поменялось. А потом вдруг безмолвно заплакала, и на шее повисла мне. Такая… живая вся, тёплая…
– Ты же один, кто меня человеком увидел, а не кобылой на случку в добычу себе как иные. И женой вдруг назвал отчего-то… – улыбнулась супруга владетеля Фрекиров, – и потом – куда было идти мне тогда? Лишь с тобою… уж видно судьба.
– В общем, седмину из леса того мы вдвоём на спине выбирались… все поляны успели измять, кроме ягод с любовью не зная еды. Сорок лет со мной Эрна как тень – в землях Ёрваров, Дейнова рода уделах, на юге у гор. Семь детей принесла мне под сердцем, поддержкой была и опорой, советчицей верной, любимейшей. Когда я воевал вдалеке – дом хранила с уделами, два набега противников люди мои под верше?нством её отразили успешно. Как тень…
Скригга смолк на мгновение.
– Но женой по закону для всех смог наречь я её лишь лет десять спустя… Когда прибыли к дому, поднялся там вой – что владетеля Фрекиров родич-де бабу себе приволок – до него дважды порчена, кровью своей вполовину из рыжих, да к тому же чужая жена до сих пор, от супруга беглянка! Срам, стыдоба – такой ведь позор утворил я в семействе, что хоть лики богов из святилища прочь выноси! Проклинали её и бранили, хотели вернуть Эрну силою в дом до Расколотой, так и не дав нам согласия к браку. А мне было плевать – лишь бы с ней…
Лишь как умерли после отец мой и скригга наш прежний Аскульф, а в Помежных Раздорах сгорели в огне тех сражений дядья и в избытке всех родичей, и я принял старейшего звание в орне, то умолкли их всех языки ядовитые – и в святилище ввёл я её по чести?. Такова вот история наша, владетель – и иной не желаю судьбы как быть с Эрною рядом…
– Так серебра хоть в том кошеле сколько лежало, почтенный? – спросил улыбнувшийся арвеннид.
– А пёс знает его! – махнул рукой Свейн с безразличием, – не считал. В первый же день потеряли кошель тот в лесу, как любились мы с ней безоглядно, владетель…
Выла вьюга над полем за окнами тверди, заметая пожухлые травы холодным покровом снегов. Тьма но?чи ложилась на землю средь стужи и мглы, истирая последние блики багровых как кровь лучей севшего солнца.
Взгляд скригги Фрекиров вновь стал угрюмым. Глаза его долго следили за тем, как кромешная чернь сокрывала просторы полей и лесов вокруг Ульфхулургейрда.
– Века здесь менялись для нас всех владетелей звания, стяги, присяги – порой не шагнув от родного порога. Выбор был невелик для одних и других, когда с каждого края схлестнулись могучие силы, что звали к себе, столкновеясь железом, нам дав лишь одно – уйти прочь иль остаться, пытаясь сменившись остаться собой. Присягают давно здесь не кровью от предков и верой, а собственной волей – ища покровителя. Здесь у всех за века в жилах две слились крови, владетель. Чья она – есть ли толк то пытать, устремляясь к кореньям? И как хочешь себя зови, как хочешь кличь… всё одно без этой земли родной имена все твои как и сам ты ничто… Мы, рождённые на меже, что без ножа нам сердца? точно надвое режет – но встав прямо на ней мы не видим её, той черты, отделившей народы. Такова тут судьба, тот наш рок…
Выла вьюга над полем за окнами тверди, пугая холодною песнью сердца. Тьма плыла над землёй среди стужи и мглы – и не зрилось в том мраке ни самой малейшей искринки, ни света, ни сполоха… лишь чернота бездны но?чи зимы.
Холод стужи, принесшей сюда первый снег, что разлёгся по здешним полям и холмам две седмины назад, точно хитрая кошка незримо искал хоть малейшую щель между брусьев и досок, дабы тихо проникнуть за двери в натопленный сруб. Старик, что толок в ступке травы с кореньями, говоря с давним другом и вершним их тверди на миг оторвался от дела, оставив натёртую пальцами ярко блестящую ручку песта, и повернулся к оконцу, откуда послышался шум.
Малая птаха уселась на крае бревна, проточившись сквозь узкую щёлку едва приоткрытого волока ставня. Желтогрудая с чёрной полоской сквозь грудку и белыми пятнами щёк на головке синица запрыгала там, зорко вращая глазами и стукая клювом о доски.
– Глянь-ка, Хуг… Будут добрые вести.
Собеседник, привстав, дотянулся рукою до жбана, и в его кружку опять зажурчала струя из домашнего пива.
– Вот с чего уж? Синица обычная села… жрать просит, погреться.
– Так вижу. Не простая то птица… нездешняя.
– А ещё на глаза сокрушаешься! Ну так может хоть в эту зиму к нам вражины сюда не придут, как в минувшую? Или владетель пришлёт пополнение?
– Может быть… – тот опять взял в ладонь бронзу ручки песта, размозжая сухие коренья.
Хуг отхлебнул глоток пива, смакуя его терпкий хмель. Он хотел ещё что-то сказать, но тут в дверь постучали. Не дождавшись ответа их тяжкая створа открылась наружу, и сюда со двора весь в снегу забежал второй гость – много младше, с копьём дневной стражи в руке и щитом за спиною на долгом ремне через грудь. Он с почтением быстро кивнул допивавшему пиво, и обернулся к хозяину дома.
– Почтенный – гонец от горы!
– От владетеля? Ну наконец-то! – потёр в нетерпении ладони второй, – давай поживее сюда его к нам!
Молодой несогласно мотнул головой.
– Не от владетеля вести, почтенный… и не к тебе.
Рука старика замерла, и тяжёлая бронза песта гулко пала в раскрытый зев ступки. Он повернул голову к вестоносцу тем глазом, что видел получше.
– Видишь, Хуг – говорил же тебе, вести добрые будут… Мой сын?
– От него к тебе… гость один прибыл вот только что, – запнувшись на миг кивнул стражник.
– Так веди его живо сюда! – заторопил молодого глава здешней тверди, а хозяин согласно кивнул, убирая на полку мешочки с травой и корнями и ступку. Хуг колыхнул рукой жбан, заглянув в его зев.
– Третьим будет как раз, если бегает быстро…
– У-у-у… это вряд ли… – молодой поскрёб за ухом, – чтобы бегать сейчас… Принесу уж скорее с парнями…
– Что он – пьяный явился? Или совсем околел за дорогу?
– Да нет… Тут почтенному может не вести расспрашивать нужно, а из Эйле вытаскивать вестника этого.
– Что с ним? – впился глазами в вошедшего в двери хозяин.
– Стрела… – стражник ткнул себя пальцем в плечо, указуя где было ранение.
– Так тащи сюда гостя! – заторопил его Хуг, наливая себе в кружку пива, – что ты стал, Фидех – ноги примёрзли к порогу?
– Да нет же, почтенный… сейчас, – переминаясь с ноги на ногу стражник хукнул горячим дыханием в зябнущий левый кулак, что сжимал в пальцах древко копья, – да и это… не гость это в общем, а… гостья…
Впереди были ночи и месяцы долгой зимы. Той холодной порой те же несколько мор-лохрэ Убийцы Ёрлов, щедро пополненные людьми, точно на острии копья последовали впереди воинства кийнов. Быстро и незаметно пройдя замёрзшими речищами бегущей за кручи Сорфъя?ллерне к Закатному морю Хвиттэ?льве и её многочисленных притоков, как яростный вихрь из бездны Р’уайг Ламн-а-слеана нежданно обрушились сталью и пламенем на не ожидавшие их удара Вольные Города и иные южные земли Дейвоналарды, с ужасом встречавшие развивавшиеся боевые стяги белого цвета с тремя устремлёнными к западу чёрными стрелами.
И там, где прошествовали копыта их скакунов, прежде выпавший снег набрякал поверх белого алым, чернея садящимся пеплом угасших безмолвных пожарищ.
ГОД ВТОРОЙ "…СЛОВНО УГЛИ ПОД ПЕПЛОМ" Нить 13
В Винге в канун зимнего празднества Долгой Ночи? и Рождения Солнца в Верхнем городище собиралось большое воинство из орнов Прибрежий и Островов, пришедшее сюда с запада после завершения сбора урожая и рыбного лова. Скригги больших и множества малых домов тех уделов прибыли со своими людьми в ходагейрд, дабы на скором военном совете избрать теперь меты выправ и выступить против ставших на зиму войск арвеннида, сумевших за осень отбросить все силы дейвонского ёрла прочь от Помежий у прочно занятых ими союзных земель, и вновь глубоко продвинуться в сами уделы Дейвонала?рды. Сюда прибывали и воители многих других орнов Средних земель и далёкого Юга, кто откликнулся на призыв дома Скъервиров встать под стяги воссевшего за Столом Ёрлов после своего погибшего отца малолетнего владетеля Вигара.
Много лет уже старая Соль из восточных Помежий была первою повитухой в Высоком Чертоге, полвека как принимая на свет всех родившихся здесь – от сына последнего свинаря до наследников ёрла и братьев его, обучая тем знаниям прочих помощниц – в чём издавна славилась лучшей. Но ближе всего к её доброму сердцу лежала судьба этой женщины, некогда силою привезённой в Хатхалле с востока – чьих двух братьев так и не сумело спасти среди прочих и её искусное умение лекарши и зелейницы. Чьего сына когда-то она первой взяла на руки – в муках и горе рождённого из материнской утробы на свет без отца, без любви и без брака по че?сти – и принудила ту взять ребёнка к груди. Которая всему вопреки оказалась много твёрже иных среди дев, и чью жизнь много лет она зрила, вместе с дружной к ней Сигрит из Эваров став той верной поддержкой в те скорбные годы.
И теперь, когда тень от минувшего вместе с Ножом растворилась из зримого жребия Гвенхивер, тем больше старуха была трижды рада за новую долю своей названной дочери, до сих пор служа ей утешением и советом.
– Зря ты, милая, сердце тревожишь… Да, всё скажешь как муж твой частенько речёт – что боги не больше дадут, чем отнимут – всё так… Уж вся жизнь такова, лгать не буду. Но хоть было дано тебе горя в три меры – и в тебе дана сила троих, всё ты вынести сможешь.
– Что увидела хоть ты, почтенная?
Старая Соль оторвала глаза от багрового круга на дне своей чаши, вдохнув терпкий запах плескавшейся жидкости.
– Разве зрящая я, чтобы видеть грядущее? Ты же тоже ведь в силах порой видеть долю – как дано тебе то от рождения.
