– Как твой друг там теперь поживает, владетель домов всего Эйрэ – с кем вы фрукты в садах воровали мальчишками? Говоришь, та девчонка из Конналов, что побила вас с ним из-за пригоршни слив, стала Тийре женою теперь?
– Если б женою, отец… – хмыкнул Аррэйнэ с горечью.
Лёжа во тьме он снова рассказывал отцу все последние новости и события в ардкатрахе Эйрэ за минувшие пару лет, что сам знал и слыхал от других. Коммох зевал через слово, похрапывая, и одобрительно бормотал что-то, всё расспрашивая своего приёмного сына ещё и ещё.
– Скажи, отец – а не чародейка ли твоя помощница? – спросил вдруг он лекаря.
– А-а-а-а-э-а… – глубоко зевнул с печной лежанки старик, – возможно и так. Среди дейвонских жён немало водится зрящих, говорящих чары гальдртала?нди, умеющих перепрясть судьбу человека даже против воли свивших её трёх сестёр. А что, сын – что-то дурное почуял ты сам от неё?
– Да знаешь, отец – не пойму… Пощадил сам не знаю зачем, всеми силами пытаюсь от этой дейвонки избавиться – так нет же, словно против всей воли какая-то сила её на мой путь возвращает.
– Неужели и впрямь ты боишься девчонки, сын?
– Да не боюсь я её – не подумай, отец. Но говорил же я утром: словно сам Шщар в этой девке сидит. Где она – рядом смерть лишь. Такой опасаться – дольше прожить…
– А-а-а, вот оно что… – Коммох снова зевнул во весь рот, борясь со сном, – я-то думал, сынок, что змей в волосах у неё ты заметил, тени бездн призывает она на живых, или мёртвые птицы в следы Майри падают…
– Так а что же тогда это – что я не могу от неё поскорее избавиться? И вправду мне что ли прибить её, как и хотелось в начале? – сказал он чуть более зло, гулко стукнув кулаком о сухое дерево досок.
– Знаешь, сынок… – Коммох никак не мог совладать с валившим его сном, зевая, – все девки ведь в чём-то по сущности есть чародейками… Взглядом, голосом, статью – а уж если руками приманят – и песен скайт-ши тут не нужно, чтобы словно в иной мир попасть, слепо в бездну за ними шагая… Вот и Ольвейн моя… а-а-а-а-а-а… первой красавицей была в Килэйд-а-мор… а-а-а-а-а-а… а как… взглянет… хр-р-р-р-р-р-р-р…
Старик не договорил, зевнув во весь рот, и громко захрапел, заснув как сражённый губительным взором Марв-ун-Лли?гада. Аррэйнэ же ещё долго лежал, осмысливая сказанное отцом, пока сон не поборол и его. Повернувшись на бок он подоткнул под щёку согнутую в локте руку и сам незаметно уснул.
Ночь легла над равниной, негромкими трелями птиц и сверчков наполняя простор. Фыркали кони, и тихо звучали уже полусонные речи воителей, ставших загоном на отдых. Ночь без лунного света – как сажа, как тёмное дно в опустевшем колодезном срубе – плыла над землёй.
– Ладно – спасибо за ужин! Пора двигать к бродам. Рад был тут земляков повидать.
– Ну смотри – до рассвета и звёзд видно даже не будет, – предводитель загона ткнул в небо ладонью, – вон какая тут хмарь натянула, почти как на дождь!
– Доберусь, большак чистый. Храни Гудсти вам тропы. Эй, земляк – не проводишь?
Тот, к кому обратился им встреченный тут северянин из Къеттиров, бессловесно кивнув встал с согретого лапника возле огня и направился к гостю – как-то нехотя, словно сквозь силу. Но отказаться не мог.
– Или Хвёгг тебе разум уел что ли, Бундин? – отойдя на две сотни шагов по тропе до шумевшей водой половодья излучины речки вместо прощания молвил ему дальний родич их скригги Грени Сырой, сорокалетний мужчина из Стейнхаддаргейрда, – мало ты своё слово нарушил, ушёл без согласия Мейнара – так и с кем же пошёл?
– С земляками, – негромко ответствовал Бундин, не желая всей силой того разговора – проклиная тот миг, когда в стан по пути заявился их родич.
– С кровопийцами! – фыркнул Грени презрительно, – Брейги тот даже на севере славу дурную набрал трижды больше иного разбойника. Ты что – дурень, не видишь, кому пошёл в службу?
– Я почтенному Хугилю верно служу, а не Жалу.
– Да Копыто и в собственном доме у брата родного отнюдь не в чести?– он от Эвара казни с тех пор помутился, одним воздаянием дышит! И набрал себе в службу таких же уродов – одедраугров семя все эти твои земляки! Ты чего – не слыхал от своих там ни разу – как они с твоим дядей тогда всех Хатгейров как волки овец перерезали, баб и детей не щадя? А до этого их же железом все Гальдуры в Ормхал отправились – помнишь? От такого злодейства, что там учинили, немногая слава… дядя твой как остыл, до сих пор о том кается – а они из таких, что лишь только гордятся! Кровопийцы и выродки, Вотин свидетель – и ты с ними пошёл как баран?
Бундин молчал, бессловесно шагая за родичем дальше вдоль речища.
– Кинь ты их – и со мною поехали! У меня коня два – как раз сядешь верхом на подменного.
Сын Иннигейрд несогласно мотнул головой.
– Не могу… Я присягу дал Хугилю верно служить.
– Вот дурак ты, мальчишка! Да присяге такой по цене клятвы Красной Секиры вес сло?ва! Уходи, пока глупостей сам не наделал – а дядя простит. Ты ему ведь как сын – тебя больше родных своих любит наш Быстрый.
– Не могу…
– Ну дурак! Ну дубина безмозглая! – Грени Храр вдруг озлился, – посмотрю я, что дядя твой скажет, как узнает о том, с кем ты знаешься! Он все Помежья в час распри изъездил, тебя всё стремясь разыскать – а ты вот благодарность какую ему отколол!
Бундин схватил земляка за рукав верховницы, препыняя на месте.
– Ты молчи уж, прошу! Не тверди о том дяде, не нужно…
– А ты думаешь – он не узнает однажды? От другого кого, если я промолчу – мир большой, а Помежья поменьше уж будут.
– Ну прошу тебя, родич – не нужно. Сам я выбрал – и мне и решать, и нести за то плату.
– Тьху ты, дурень! Ума у тебя как у пня, одно слово – безмозглый…
Земляк, недовольно ворча и презрительно глядя на Бундина, вдруг усмехнулся.
– Вот же боги как шутят порой – что к кровопийцам тем, старого Гальдура кто со всем родом прирезал и сжёг до последней души, его собственный сын теперь в службу подался! Оборжаться со смеху на это всё глядя, как ты с ними водишься!
– Я сын Херве Холодного – а вовсе не Гальдура! – вспыхнул вдруг Бундин, отшагнув от Сырого, – кто отец мой – я знаю!
– Да ну? Всем известно, кто был твой отец… старый Гальдур Хардаусэ, скригга их львиного дома. От кого ты сбежать хочешь, парень, от собственной крови укрыться?
– Ты молчи… Даже мать то не знала.
– А может признаться себе не могла – что легла под того мести ради – перед тем, как второго супруга со всеми в дому?его к Хвёггу отправила скопом? А ты семя его – и с убийцами кровных на пару тут водишься! Вот уж дядя над тем посмеётся сквозь слёзы, как всё расскажу!
– Не расскажешь!
Вспыхнувший Бундин очнулся лишь только тогда, когда булькавший ртом сквозь кровавую пену земляк стал как куль оползать с его рук вниз на землю, теряя из пальцев узду скакуна. Нож в ладони у парня по самую рукоять ловко вошёл между рёбер, пробив насквозь сердце и лёгкое. Одним быстрым и метким движением даже во тьме – темноте волчьей ночи, мгле кромешного мрака меж небом с землёю, но?чи рока и зла, кое он сотворил одной вспышкой – и не в силах исправить всё то, что содеял.
Выбор был сделан. Пути назад не было.
Бундин в волнении взнял мертвеца на плечо как мешок, моля Всеотца не замазать одежды лениво сочившейся кровью из раны – чтобы хоть то тряпьё не несло на себе знака смерти, убийства, коим он осквернил себя тут. До разлившейся паводком быстро текущей реки было десять шагов, показавшихся бездной, безвременным топким болотомсквозь долгий овраг по корчам и камням бездорожья. Но вот и вода, чья шумевшая плынь как блестевшее зеркало мыла уже оголённые корни кренившихся на бок деревьев у берега.
Тело с всплеском исчезло в потоке, уносимое прочь на закат – дальше, дальше, как можно подальше от места злодейства, какого он сам не желал совершать. Не желал – но содеял.
– Где ты шлялся так долго, Ничейный? – окликнул его захмелевший от пива Три Жала.
– Да земляка проводил… Говорили с ним долго, – Бундин сел у костра, при мерцающем свете стараясь себя осмотреть и стереть с верховницы багровые пятна свидетельства страшного деда.
– Спи давай – завтра утром с рассветом к востоку. Нам почтенный велел двигать в Ёрваров земли.
– Лёг уже. Доброй ночи.
Выбор был сделал. Пути назад не было.
Дни неспешно тянулись один за другим, точно бусы на нити кольцом собираясь в седмины. Порой вечерами Аррэйнэ снова ловил себя на той мысли, что опять забыл утром напомнить дейвонке, что сам же велел той начать собираться в дорогу домой – а может и помнил, но некогда было напомнить о том. Воинство готовилось к предстоящей выправе на запад, и приходилось зорко следить за недалекой отсюда землёй по ту сторону Чёрной – не появился ли там их противник, как до?лжно упали весенние воды бежавшей на север Дуб-э?байн и прочих притоков, подсохли ли прежде разлитые топи и низменности в лесных дебрях между высокими гривами – пройдут ли там напрямую тяжёлые вороты и возы. Нужно было учить конницу действовать в общем строю и отдельно десятками, обучать новичков бою в копейной стене, на мечах и секирах. Всё немалое хозяйство кадарнле также свалилось на плечи Льва А?рвейрнов – до тех пор, пока его войско не выйдет в Дейвоналарду, предстояло подготовить каждый каита-гаойтэ, каждый воз и коня – не доверяя порой даже верным помощникам. Впереди снова гряла война…
Коммох знал, что дейвонка должна отправляться домой, и это всё же опечалило лекаря, привыкшего к Майри как к дочери. Он конечно не смел возразить тому, что решил его сын – что придётся расстаться с такою толковой помощницей – и лишь изредка хмурил свой взор, замечая как настороженно смотрит Аррэйнэ на мелькавшую тут и там женскую стать, взволнованно теребя шею, точно вспоминая о чём-то.
А та словно и не замечала печали отца и косых взоров сына, всё так же радостно встречая каждый новый день в укрепи и занимаясь порученными ей делами – смотрела за скакунами, собирала коренья и травы по близлежащим полям и прилескам, готовила для Коммоха впрок разные снадобья и отвары, вела всё хозяйство у старика – и словно не думала собираться в дорогу. Каждый день Аррэйнэ видел её точно птичка сновавшей по кадарнле по делам или просто вовсю хохотавшей с людьми его воинства, которые рады были заболтаться с этой помощницей лекаря родом из Дэирэ – и верно рассказывали множество историй о своих прежних выправах и подвигах под вершенством Убийцы Ёрлов.
И замечая тут и там её стройную стать с плетёным венком в волосах, её радость и смех, Лев как-то безропотно оставлял очередной день выигранным за дейвонкой. Словно оправдываясь, что толковых рук лишится отец с отъездом помощницы, Аррэйнэ примирялся с её присутствием, не желая расстраивать Коммоха этим суровым решением… и порой самого себя тайно ловил на той мысли, что вовсе не только одно это заставляет его быть забывчивым.
Сама Майри каждое утро принималась за уже ставшие привычными ей те обязанности, к которым Аррэйнэ словно нарочно добавил ещё и упрямую рыжую кобылицу, строптивей которой она не видала животных. Впрочем, в седле Тиннэ была на редкость послушна, и не раз словно вихрь уносила дейвонку на простор расцветавших лугов и приречий, где среди солнца в лазури небес над зелёным простором земли была по-прежнему так и не досягаемая для неё здесь свобода. Которая вдруг стала ей ещё меньшей, когда в укрепи появился Убийца Ёрлов, возникший таким же вот солнечным днём словно из ниоткуда со звоном узды его серого словно пепел пожарищ коня – и с тех пор неотступно являвшийся на пути каждый день, и сидевший подле неё у Коммоха за столом долгими, полными их разговоров вечерами.
Утро было уже на исходе, когда Майри вышла за водой для котлов. Там, у обделанного брёвнами жерла колодца она натолкнулась на уже издали знакомую стать.
Прислонив к срубу грязные снасти с теслом, без рубахи, голый по пояс и измазанный в глине и извести Аррэйнэ стоял к ней спиной, неторопливо отмываясь от засохшей корки, сковавшей его руки по самые плечи, по коже которых виднелись зажившие давние шрамы – как свежее пятно от копейного жала, так и долгие зарубцованные полосы от ударов плетьми. Он почуял как зверь за собой чей-то шаг и настороженно вздрогнул, обернувшись лицом к ней. В глазах его на миг вспыхнуло что-то – и Майри стало не по себе от того взора, который словно пригвоздил дейвонку к земле точно острая пика. И не столько испуг был в том взгляде, сколько ярость – когда сын Коммоха стремительно повернулся к дейвонке, чтобы не оставлять ту одну за спиной у себя.
– Я помочь лишь хочу, – Майри осторожно потянулась за деревянным ковшом, желая показать, что намеревается полить ему воду на руки и плечи.
– Хорошо, – он уже вновь был спокоен, и его колючий взор стал прежним, мирным. Аррэйнэ подставил ей обе руки, пока Майри струёй выливала на них ковш холодной воды, от которой кожа схватилась как будто гусиная.
– Спасибо, – добавил он тише.
– Не иначе горшки сам лепил? – усмехнулась дейвонка, зачерпнув ещё ковш из ведра.
– Крыша у бурры с весны протекает, – повёл он плечами от холода, вытирая с локтей разводы белой извести, – нужно же кому-то её починять, чтобы добро не портилось. А кому это делать, как не приёмышу лучшего камника в Эйрэ?
– Порою не верится, что в тебе как две жизни сплелись. То в одной ты был камник, то в другой – кто ты есть… И сам ты – то а?рвейрн, то дейвон.
– Может и так… – негромко ответил он, жменей сухой травы оттирая со своих локтей грязь от раствора, – …что с рождения я был им. Но кто я теперь – ты сама это знаешь.
– Порою не знаю, кто есть ты, – мотнула она головой, выливая ему на подставленные ладони очередной ковш воды, – разная о тебе идёт слава.
– Верно говоришь, разная. И сама как домой возвратишься – узришь и услышишь, почему мне те прозвища дали сородичи ваши.
– И неужели всё правда, что о тебе говорят? – она пристально глянула на него – и Аррэйнэ поднял голову, ощутив её взор на себе.
– Может и так.
Мгновение он молчал, стиснув зубы.
– Я уже восемь лет как не камник, а ратному делу пришлось научиться ещё прежде, чем ты повзрослев на парней стала заглядываться… – пошутил он, стараясь поддеть её чем-то, – и всякое на свои глаза пришлось увидать – в разных местах, среди разных народов. Видел сотни трупов на ратных полях, как вороны живым ещё очи выклёвывают. Видал, как победители побеждённых прямо на поле битвы вешают – всех без пощады – а раненых топорами и копьями добивают, добычу с них обирая. Как горят селища, как кишки в пыли волочатся и на кольях висят вражьи головы… как чьих-то жён и дочерей позорят насилием. Как огонь в пепел всё обращает. Видел я это везде – и у кочевников в Травяном Море, и средь южан и людей из Ардну?ра, и здесь в Эйрэ тоже… и у дейвонов не меньше. Всегда так – месть у каждого накипела в душе – и каждый по-своему мстит. Кто-то в бою на себе равных, а кто-то – на слабых и безоружных, чтобы свою неотмщённую кровь окупить. А кто-то по сущности есть таковым, кровопийцей…
Он резко повернул к ней лицо.
– Думаешь, дети Дейна милосерднее нас, как иные твердят среди ваших?
Она несогласно мотнула головой, всё так же пристально глядя в глаза.
– Говорят у вас многие свердсманы, будто бы а?рвейрны дики, раз остался у нас давний обычай сохранять своих недругов головы, даже выкуп богатый за них отвергая. Дети Бури Несущего с древних времён верят, что в них остаётся вся прежняя сила врага, его слава и доблесть, которую победитель себе получает. Может и так – сам так делал не раз в эти годы, как все…
Тесло в его пальцах левицы с размаху вонзилось в чурбак, отозвавшись глухим резким стуком железа о дерево.
– Только жёлуди битвы лишь прах… Что мертво – не страдает. Живых терзать хуже – сама это знаешь, в неволе побыв.
Он умолкнул на миг.
– И что с Клохламом сделали ваши тогда – тоже слышала. Так отчего же его сыну Борне не быть таковым, кем он есть весь свой век – каким они сами его прежде сделали? – произнёс он негромко, глядя в упор на дейвонку. Но дочь Конута вдруг в его речи почуяла, будто не про Уйра сказал это Аррэйнэ, а про себя самого.
– Свирепым твои же тебя называют – но не жестоким, как Старого…
– Иногда оно подле друг друга идёт. И сам по юности такое творил, о чём не знать тебе лучше… Глуп ещё был – понравилось убивать, как ощутил то умение. Это сейчас ваши южные гейрды от радости мне серебро и товары возами свозили – счастливые тем, что к ним я привёл войско, а не Клохлама сын – от кого лишь слезами и кровью откупишься мёртвым… кто людей своих руку сдержать не стремится. А каким он был прежде, моложе – едва лишь закончилась Сторстрид – о том тебе Ёрвары много расскажут, как было…
– Да, слыхала я многое прежде от старших… – согласно кивнула дейвонка
– Слыхала… – он хмыкнул с какой-то угрюмой насмешкой, – мои люди в ответ выжгли ваш ходагейрд уж не меньше, чем Уннир ардкатрах наш прежде спалил – а прочих иных городищ и без счёта, как кровью залили там всё и разрушили. Мертвецов на мне столько, что боязно всех перечесть. Спроси у любого из ваших, кто бы мне самой лютой кончины не жаждал – за всё, что мои тысячи в Дейвоналарде вчинили? Кто бы из дейвонов меня а?рвейрнским зверем не называл – найдёшь ли таких?
Он затих, долго взирая в глаза молчаливо внимавшей дейвонке.
– Что же, пусть называют… Рук моих только две – но в ответе один я за все те десятки и тысячи, что рядом со мной на войне. Как бы порядок я в воинстве не держал, без нужды грабежи и насилие пресекая – но каждую руку в бою не удержишь, каждого озлобленность и всесилие перед слабым не остановишь, кому властвовать жаждется жизнями. Так тому видно и быть – и мне, как и Клохламу с Борной чужую тех страшную славу за всех одному нести до?лжно.
– Но всё равно ведь нам мстишь? – спросила его Майри, не отводя своего пристального взора, – за отца своего Ллура, за друзей твоих павших… и за себя прежнего, кем ты был – так?
Аррэйнэ вдруг устало сел наземь, прислонившись спиною к колодцу и тяжело дыша во всю грудь.
