– Вновь кровопивец явился… – угрюмо промолвила та – и в волнении подслеповато огляделась вокруг, словно разыскивая кого-то средь сумрака зала.
– Две луны как тут не было гада! – взволнованно добавила молодая соседка, точно так же метнувшись глазами по залу для пиршеств, и губы её покривились в бессильной презрительной злобе.
– Жаль, не ты его в свет принимала, почтенная… Головой бы его прямо об пол, это Хвёгга отродье!
– Кабы было так, Сигрит… Все рождаются голыми в кро?ви, и грехами отцов не обвешаны – будь сын ёрла или сви?наря. Лишь потом мы становимся теми, по какой нам дороге стремиться милей… – бормотнула старуха сурово, не сводя глаз с прибывшего с Помежий.
– И как его терпит так долго она… – вздохнув молвила Сигрит, озирая наполненный людом чертог, – ведь давно бы могла… – и пристально глянула старой в глаза, не договорив.
Соль не ответила, вновь молча воззрив на двоих появившихся в зале для пиршеств.
Прибывший из Аскхаддгейрда снова остался один на один с Ножом, неохотно отвечая на его вопросы о последних делах и событиях в южных уделах Дейвонала?рды. Проходя мимо ряда столов он столкнулся глазами со взором седой невысокой старухи, что хмуро и пристально наблюдала за ними двумя, позабыв про свой стынущий ужин.
– Вот тебя рада зрить я, сын Торда! – обратилась она вдруг к Прямому, – хоть кого-то достойного ветер принёс к нам в Хатхалле…
– Помнишь меня до сих пор ты, почтенная Соль, – удивился южанин, учтиво приветствуя старую, – столько лет уж минуло, как отбыл я прочь.
– Таких помнить сложнее – кто воитель в крови по колено, но сам ею не просмердел, как иные порой тут… – угрюмо ответила та, криво глядя вполоборота на бывшего подле южанина гостя с востока.
– Любить ночь – право крыс и иного зверья… но я точно не средь них, – негромко ответил гость с юга, – пусть твердят про меня кто что хочет, почтенная.
– Пусть твердят… Я и сына твоего ещё помню – и быть может других твоих встречу, как даст их Дарующая.
– Разве я чем обидел тебя тут, почтенная? – вдруг ухмыльнулся ей Арнульф, обернувшись к умолкшей старухе, – что меня никогда ты приветить не жаждешь?
– Не меня – знаешь сам… – глухо молвила Соль, впившись взором в его вечно усмешливое лицо.
– Так чего же сама ты в обиде? – пожал тот плечами, словно недоумевая.
– На веку повидала я всяких… – помолчав какое-то время презрительно фыркнула старая лекарша, – …с кем в Помежные Распри столкнулась на го?ре себе. И таких кровопийц пережи?ла, от подобного первого сына родив без любви.
Она смолкла на миг.
– Всё прошло. И тебя позабудут так, Нож…
– Говорлива ты, Соль – а слова лишь пустое… – усмехнулся сквозь зубы ей Арнульф, – я-то здесь стою? крепко.
– И слова несут ветер… – усмехнулась вдруг старая. Взгляд повитухи стал пристальным и глубоким, словно им она зрила насквозь.
– Лишь едино что доброе ты сотворил – так и то в страшном зле – и твоим и не станет. А иного ты больше не сделаешь…
И угрожающе добавила исподлобья, точно жалом вдруг издали ткнув через стол в его лик своим пальцем:
– Сам себя ты однажды пожрёшь, Нож…
Взор у Соль так же резко потух, и с какой-то усталой горечью старуха снова взялась за ложку, жуя остывающий ужин. Её молодая соседка потупив взор с волнением жалась поближе к нахмурившемуся супругу, точно боясь даже издали одного только вида улыбчивого, в насмешливом взгляде которого всегда играла та страшная и пугающая многих искри?нка.
– Что же – не рады мне тут… – ухмыльнулся насмешливо Арнульф, – пусть почтенной без кашля еда?ется – а то вдруг чьё-то чадо уронит на голову так от расстройства.
– Давай отойдём мы подальше! – кивнул он южанину, – расскажи-ка ты лучше как сам? Я наслышан, ты был там в почёте у местных? Говорят, люди Транк тебя чуть не своим принимали. Как жилось тебе там в Аскхаддге?йрде?
– Как и всем… Мои люди довольны, верны мне – чего ещё стоит желать ратоводцу? Ну а ты как при левой деснице владетеля?
Разговор их едва завязался обратно, как внезапно голубоглазый заметил кого-то, обернувшись к дальнему углу Малого зала. Храфнварр кинул туда же свой взор и увидел, в кого впе?рился взгляд его родича.
Там уже суетилась пятёрка молоденьких служанок из стряпны?х, расставлявших по столам блюда и противни с горячим ужином из печей. Ими умело и негромко управляла чуть старшая за тех, не больше четверти века годами молодая женщина в шитом алой нитью суконном платье и короткой меховой свитке без рукавов. Двигалась она неторопливо и плавно, и чисто говорила на срединном дейвонском наречии – однако острый взор Храфнварра издали заметил выбивающиеся из-под наголовного платка-накидки густые огненно-рыжие пряди волос. Он мог бы поклясться Горящим, что и лицо её было усыпано тем золотом вороха ярких веснушек, какими так часто бывают богаты обличья у дочерей многих кийнов восточных уделов владетеля Эйрэ.
Точно поймав на себе чужие взоры она обернулась лицом к ним и вздрогнула, встретившись взглядами с впившимся в неё глазами Ножом.
Прямой тоже узнал её, несмотря на то, что единственный раз видел эту тогда ещё девушку больше чем семь лет назад – тут же в Высоком Чертоге, когда ту и обоих её пленённых братьев привёз сюда средь загона своих людей вечно улыбчивый Арнульф Книвве. Что же – за этот час она стала ещё прекраснее, чем тогда – но вряд ли счастливее.
– Пора мне покинуть тебя, родич… – ухмыльнулся Нож, не оборачиваясь к прибывшему из Аскхаддгейрда и не сводя пристального взгляда с женщины, которая коротко указав что-то служанкам озираясь заторопилась прочь из Малого зала, – есть у меня дела и приятнее пира. Не хочу их откладывать…
– Ты так и держишь её тут как добычу, Арнульф? – хмуро вопросил его Храфнварр, вдруг придержав уходящего родича за локоть.
– Кто её держит здесь силой? – ухмыльнулся голубоглазый, – ёрл даровал ей свободу и даже дал место средь слуг. Хатхалле не затворён на замки – а быть может она и рада остаться тут под дейвонским кровом?
– Так ли?
– Помнится, ты сам был свидетель, как родной отец прилюдно отрёкся от той перед Столом Ёрлов. Куда ей идти? В потаскухи на торжище? – Нож усмехнулся сквозь зубы, – и отчего бы мне свою добычу не пользовать, если и она тем не против? Такие как эта царапают не лицо, а спину…
Храфнварр проглотил вдруг заскрёбший ком в горле, взирая на усмехавшегося ему в глаза родича – как когда-то тогда, в стенах Красной Палаты… или позже, в столь памятном месте в земле дома Старкеров. С тем же холодным и пристальным взором застыл он тогда подле старого друга из Раудэ, достойного Свейра Кривого – увидавшего то, что порой ему снилось доселе – не оставшись врагам не возданным… и за что потом люди боялись узреть у Прямого безмолвный безжалостный гнев, что разжёг в его сердце тот случай.
– Псина ты, Нож… Таким и подохнешь наверное, – негромко ответил сын Торда, бесстрастно и безразлично – как воды отхлебнул. Лишь глаза чуть прищурились, словно брошенный взгляд сквозь очницы шелома.
– Всё же кому-то быть нужно в семействе кровавою псиной – так я славы той сам не стыжусь вот как кто-то… – презрительно хмыкнул улыбчивый, оскалив все зубы, – благородный ты слишком уж, Храфнварр – хоть и сам весь в кровище… Наслышан, чем славен ты стал в землях Старкеров. Долго ль свинья та конча?лась?
Гераде исподлобья взглянул на Арнульфа, помолчав какое-то время.
– Не так долго, как ты кого годами мучаешь…
– Вижу, как ты снова на неё выпялился из жалости, как и тогда в Красной Палате, – Нож резко шагнул ближе к Храфнварру чуть не вплотную.
– Вот что, родич, запомни: эта баба – моя добыча! И тронь её только в моё тут отсутствие – убью тебя не задумываясь, и ёрл наш тебе не защита, – угрожающе вымолвил Арнульф, резко ткнув ему пальцем в живот ниже рёбер – точно ножом.
– В спину – и Дейнова кровь быстро дохнет – не то, что ты сам…
Вырвав с трудом из ладони южанина свой крепко схваченный палец он развернулся и бессловесно исчез в переходе следом за исчезнувшей там женщиной, точно тень хищного ястреба за спасавшейся жертвой. И лишь жалящий взор старой Соль полетел ему вслед сквозь наполненный людом чертог.
«Сам себя ты однажды пожрёшь, Нож…» – вновь промолвила в мыслях старуха.
Так и оставшийся неподвижным Храфнварр проводил его долгим и пристальным взором, полным тяжёлой угрюмой безжалостности. Он бы ещё и долго стоял тут, но прибывшего из Аскхаддгейрда внезапно тронул за локоть подошедший сзади домоправитель.
– Почтенный Храфнварр, наш ёрл и хранитель печатей ожидают тебя. Идём же, а после пира не забывай – ты обещал мне поведать о многих делах и событиях. И покажи-ка клинок – твои люди говорят, что он кован самим Хро?ссмундом Левшой, лучшим из мечников в южных уделах? Или врут?
– Им самым. Хорошо всякую наволочь рубит… – негромко промолвил Храфнварр, одним ловким рывком выбросив кроволивец из ножен и взяв левой ладонью за дол – и не глядя протянул его в руки Костлявому. Брейги лишь охнул в испуге, узрев острое лезвие из дорогого дымчатого железа прямо перед собой, увидев отбитый в клинке ниже рукояти знак Хроссмунда Ванстре из Аскхаддгейрда.
Почтенный домоправитель дворца знал толк в винах и добром оружии – но много больше чем мёртвую сталь он ценил руку воина, который её прочно держит в ладони. И эта рука была искуснее многих иных тут бывавших в Хатхалле – как и тот, кто стоял перед ним, молча взирая куда-то вперёд – взором спокойным, но тем не менее готовым убить без раздумий и колебаний.
Гость из Холма Ясеней отвёл пристальный взгляд от темневшего мраком прохода до верхних покоев чертога, где скрылись вершившая служанками а?рвейрнка и устремившийся следом за ней Нож. Точно нехотя он направился следом за сопровождавшим его говорливым домоправителем в направлении Красной Палаты, где прибытия Гераде уже ожидали владетельный Къёхвар и верный ему хранитель казны и печатей.
Дождливый вечер как кудели нить перевился в холодную тёмную ночь, но в нагретом от стенок потухшей печи в изразцах небольшом затемнённом покое держался натопленный жар. Тяжёлые ставни на узких оконцах были плотно затворены и закрыты изнутри тюками с соломой для удержания тепла. Давно потухли тлевшие алым горячие угли, укрытые тёмным мертвеющим пеплом. Тьму разрывал лишь трепещущий блеск от светильника в нише стены.
Утвари в этом жилище было немного – пара ларей и навешанных полок с посудой, одеяниями и пожитками, и стоявший напротив окна швейный стол со скамьёй, полный скрутков с отрезами тонких тканей, многоцветных нитей и отточенных игл. Подле него возвышались большое и малое пялы для вышивки, и с края светильницы свис раскрытый нашейный мешочек-сума для оберегов, пахнущий воском и травами – и чем-то неуловимо тонким, одновременно и медово-сладким, грибным – и горьким…
Мужчина отхлебнул из узорчатого белоглиняного сосуда, дабы остыть и утолить жажду.
– Несвежая у тебя снова водица, Гейрхильд! – хмыкнул Арнульф, потягиваясь всем телом и хрустнув жилистой шеей, – три луны как наверное киснет?
Женщина, лежавшая подле на ложе лицом в бок окна, промолчала, погружённая в свои мысли.
– По гостям и приём, снова скажешь… – он опять приложился к воде, отирая намокшей ладонью лицо, – дрянная водица твоя, и всё равно хороша – как и ты. Ненавидишь меня как и прежде, но и не гонишь. Ждёшь ведь, вижу… – усмехнулся он вдруг.
– Некого больше тут ждать… – тихо ответила она, так и взирая в окно, из которого утром покажется рассвет. Но и во тьме едва освещённого огоньком лампы покоя её рассыпанные по светлой ткани одеяла огненно-рыжие долгие волосы были подобны языкам пламени.
– Не ожидал я тогда, что твой родитель окажется столь суровым для единственной дочери, вот не поверишь… что он так вот с тобой… Ты же мне как родная тут стала за годы, почти как жена – слышишь, Гвенхивер?
Она так и не обернулась к нему, и даже не отозвалась на вдруг произнесённое имя из прошлого, кое давно миновало – и того не вернуть. Видно рок её был таковым…
– Та дурочка из Дуб-э?байн-сле?йбхе давно умерла тут вместе с её братьями… Меня же все кличут Гейрхильд, и мои молитвы встречают Горящий с Дарующей. Если ты не рад тому, что тебе есть задаром, то проси их о большей щедрости, чем простая смотрительница прислуги и швей из Хатхалле.
– Люблю я, когда ты дерзишь. Тогда вот визгливой девчонкой мне нравилась меньше, что и стращать приходилось… – его вытянутый палец как нож медленно прикоснулся ногтем к её мимо воли вздрогнувшему от этого горлу, – теперь больше молчишь. Вижу – боишься меня всякий раз – и всё равно принимаешь.
– Мне есть чего ждать тут, – ответила она вполголоса.
– Знаю, что всё-таки ждёшь меня, глупая… – усмехнувшись, он поставил в стенную нишу полупустой уже жбан и притронулся к её накрытому одеялом изгибу бедра – однако и сейчас женщина не шелохнулась, не отозвавшись ни на его слова, ни на ласку.
В этот миг скрипнула неприкрытая на засов дверь, и в тёмном проёме показался мальчик пяти-шести лет. Он опасливо вздрогнул, увидав подле женщины усмехнувшегося ему из сумрака человека, и негромко спросил:
– Мамочка, можно я лягу спать?
Она резко привзнялась с измятого ложа, торопливо отмахивая рукой от себя.
– Иди скорей к тёте Сигрит, хороший мой! Останься у неё с твоими друзьями, её мальчишки уже ложатся ко сну. Я утром приду за тобой.
– Хорошо, мамочка… – он ещё раз пристально взглянул на ухмылявшегося и рассматривавшего его издали мужчину, и притворив за собой дверь вновь исчез в полутьме перехода.
– Совсем я с тобою рассудок теряю, даже дверь не закрыл… Так и до нор Хвёгга недалеко, – насмешливо хмыкнул Арнульф, продолжая гладить её тёплое бедро и ногу под одеялом, – иногда зрится, что зря я увёз тебя и?з дому… лишь себе и иным на беду. Видно Всеотцу не по нраву твоя судьба, и он отнял у меня половину прежней удачи. Слишком уж мало успеха случается в ваших краях за последнее время.
На губах её вдруг проскользнула усмешка.
– Ты и богов не боишься – так к чему горевать о немилости их?
Арнульф лишь ухмыльнулся в ответ – как-то криво и мрачно – припомнив те давние годы Помежных Раздоров, припавшие к памяти детства и юности как мокрый насквозь липкий плащ к замерзавшему телу – где над жизнями власть и давала ту силу, и лишь хищником бравшим своё было можно жить долго… а добычей он быть не хотел. Вспоминать о таком и он сам не любил – так зачем пересказывать ей, так того не поня?вшей как видно за годы, какие дороги порою приводят людей к своему, что кому стало ближе – от чего и скорей бежит кровь, и становится жарче, пугая той силой над жизнью иных… То – без чего просто пресно так жить, как парящему прямо над бездной голодному хищному ястребу без живой закогчённой добычи.
– Боги слепы – что дейвонские, что из Эйрэ, что хоть из самого Ардну?ра… – сказал он с каким-то презрением, – бед и мольб от людей зрить не жаждут. Плевать на их милость, всё своё беру сам. Предрекли мне когда-то провидцы недолгую жизнь – так чего же печалиться? Живу как желаю, как по? сердцу.
Он умолк на мгновение, глядя на женщину, так и лежавшую подле него в безразличном безмолвии – на огонь её рыжих волос и те тонкие черты лица с узким носом и резкие брови над синею бездною глаз, что узрил он когда-то впервые в той дикой глуши за Дуб-эбайн, подъехав к воротам их кадарнле.
– Тебя мне вот жаль, как они поступили с тобою тут, Гейрхильд. За что они так?
– Быть может чтобы меня научить…
Наверху над столом для шитья среди тьмы словно искры вдруг вспыхнули зеленью два огонька, ярким отблеском впившись в мужские глаза. Точно гибкая тень там скользнула кошачья проворная стать, широко раскрыв алую пасть с острым створом зубов, зашипев в тишине словно отзвук змеиного свиста из мглы – и мужчина отвёл взор назад, недовольно и хмуро оскалясь, но не решился спугнуть сапогом эту дерзкую тварь – точно чувствуя что-то пугавшее даже его.
Арнульф снова погладил её по изгибу спины, притягивая женщину ближе к себе.
– А славный мале?ц у тебя… Моя кровь, сколько жара во взоре!
– Может и твоя… Тебе же виднее, как ты поначалу делил меня со всем заго?ном в пути до Хатхалле.
– Потом уж ни с кем не делил, как распробовал… Мой ведь – помню, когда родила. По глазам его вижу – страшится, но боязни нет как у прочих.
– Может и твой… Не в тебя всё равно он пошёл.
– Люблю я, когда ты дерзишь. Вижу твою боязнь, что стану отцом ему больше, чем дал тогда семени.
Рука его с женской груди соскользнула к её животу, и затем ещё ниже.
– Прямо жаль, что других не даёт от меня тебе больше Дарующая. Быть может была бы теплее ко мне… Боишься меня – хоть и терпишь – и ждёшь снова, милая.
– Может быть… – её голос был тих – тише мысли, что всплыла вдруг в памяти чьим-то печальным напутствием: «Один зверь лучше всей своры разом».
Вспомнилось детство – забытое, будто чужое – как в тот год, когда мать умерла, тот, кто был их отцом, возвратившись из тех бесконечных выправ на врага взял детей на охоту. Она помнила лай гончих псов и звон стали, топот конских копыт по земле и хрип загнанных в бегстве к свободе зверей. Младший брат был взволнован, испуган – ещё несмышлёныш, кто жался к отцу, сидя с ним на коне. Старший – храбрый, всегда безрассудный немного – рванувшись вперёд вместе с братом молочным пронзил окружённого хищника пикой, не дав тому мучиться долго в зубах рвавших жертву голодных собак. И лишь она, ещё девочка лет десяти, долго-долго смотрела в глаза прежде хитрого хищника, передравшего в здешних уделах великое множество стад поселян.
Родитель, сняв младшего брата с седла, отпустил его с сыном конюшего и под присмотром людей поиграть у костров, что уже разожгли у ручья, дабы жарить к обеду свежатину пойманных зайцев с косулей. И заметив взгляд дочери обнял её, прижимая к груди, и сказал той негромко:
