Он умолк, скрипнув посохом по полу.
– В каждой пройденной битве, в горящих пожарищах взятого родичем Раудом после осады стерквегга на Ясеней Круче; в кровью залитом круге хриннауг, где сразил я когда-то троих; пред ножами убийц в Нижнем городе семь зим назад… – скригга взнял перед Гудрун свой посох, где на твёрдой кости? среди рези искусных сплетений змеиных колец и разящих Шуршащего молний чей-то острый клинок прорубил свою метку, – было страшно и мне. Но боязни в тот час я не знал…
Сигвар вдруг усмехнулся, и лик его вздрогнул на миг, когда скригга упомнил о чём-то.
– Но боялся ужасно раз в жизни и я… Дед мой Эмунд Хардту?нгэ ценил лесной мёд, и к тому пристрастил всех детей. И однажды отец взял меня с сыновьями дядьёв спилить с дуба дупло в заповедном лесу у Широкой Долины. Лихо мы потрудились, заткнув щели ветошью, и я как самый крепкий и старший из внуков стал снизу держать ту колоду.
Вдруг почуял я, взняв груз на плечи, что забитая тряпка ослабла и вот-вот падёт из дупла – и как грозно и страшно гудят разъярённые тем переездом помимо их воли суровые тысячи малых копейных, от кого не спасёт ни мольба с серебром, ни клинок, ни броня…
Братья с родителем в ужасе ринулись прочь по кустам, понимая что станется после, урони я тот улей злосчастный на землю. Я же сам удержался с трудом на ветвях, опустив ту добычу к корням – пережив там такое, такой лютый страх, что все волосы стали торчком, а язык онемел на восьмину… и признаюсь – в поножах моих посырело меж ног.
Гудрун со смехом заткнула рот пальцами, не удержавшись над этим рассказом почтенного скригги. Тот и сам усмехнулся, закрыв лик ладонью в стыде.
– То тогда… а теперь вспомнить это без смеха никак не могу. Ведь пчелиные жала не сталь, а их яд не отрава – и цена того страха была не весомее клятвы у Красной Секиры.
– Почему все доселе твердят про него, поминая ту клятву? – Гудрун опять оторвалась от строк, отведя кончик лепести гуся от тонкого свитка послания, – я слыхала от Соль, что на Севере прежде был славен Раудокси, но окончил злодеем разбойным; что присяге его цена стёртого хрингура – и изменника слава семейство его очернила навеки, что стыдятся потомки признать свою кровь от предателя. Что такого содеял он там лиходеем, раз дурная молва его имя укрыла той чернью вовек?
– Хуже – трижды предателя, милая… – Сигвар опёрся на посох, внимательно глядя на девушку, – и молва та пришла до злодейства лесного ещё. Был сын Оттара Хищника прежде великим воителем, равным отвагой и Дейновой крови – самым лучшим блодсъёдда средь многих семейств северян почитали когда-то Ульфстю?ра из дома Хатгейров…
– И кого он там предал?
– Себя. Свою славу и имя. Храбрым надо быть трижды превыше, чтобы нынче признать перед всеми в лицо с ним родство, на ком мёртвых ещё до разбоя не счесть. Первый раз он присягу сменил, без причин или свар уйдя в дом своих недругов Къеттиров – будто мало ему причиталось почёта с богатством средь орна Хатгейров. Второй раз – когда бросил он Къеттиров, ценой жизни товарищей встав под знамёна со львами, присягнув скригге Гальдуров.
– А третий? – увидев, что Сигвар умолк, вопросила его дочь конюшего.
Клонсэ лишь усмехнулся, играя костяшками пальцев по посоху.
– Разве от Соль или прочих не слышала ты о Кровавой Женитьбе?
Гудрун вздрогнула.
– Я другое слыхала – что Дьярви повинны в том были с соседями…
– Верно. С соседями… Только Ульфстюр был в тот день в тверди Гальдуров – и не каким пивоваром, слугой или конюхом, а самим вершним стражей Харлаусэ. И в чертоге в ту ночь повстречал он людей своих прежних хозяев, кто тайком помогали вдове скригги Дьярви ту месть воплотить, устремившись открыть там ворота в стерквегг и пустить внутрь убийц. Был он воином много отважней иных, и сумел бы и сам в одиночку сразить заговорщиков – не пришлось бы и стражу призвать – его меч был искуснее прочих. Но Раудокси и тут неким умыслом снова решил поменять господина – и смолчал, повелев своим людям раскрыть среди ночи ворота – тем впустив в спящий Ярнтэ?ннур-гейрд всепогибель убийства.
– А потом?
– А потом сами Къеттиры вместо тех почестей или прощенья точно шальную собаку изгнали Ульфстюра из залитой кровью и выжженной тверди Железных Зубов – что изменнику трижды нет веры и славы, и пусть имя его обернётся на пепел при жизни; и не будет отныне ему ни воды, ни огня; каждый дом затворит перед тенью его свои двери… И до смерти как бешеный волк он бежал ото всех, погрязая в злодействах как в темени Ормхал. Даже дети его своё сердце закрыли от милости к падшему родичу, отверзая свой род от предателя трижды, чья великая слава отныне истёрлась, растворилась в неправо проли?той крови? – и цена его клятвы не выше пожра?нного ржою гвоздя или стёртого хрингура…
– А по причине какой сами Къеттиры влезли в ту свару меж Дьярви и Гальдуром, скригга? – спросила вдруг Гудрун у Когтя.
– Потому что проли?тую кровь не прощают – так молвит древнейший закон северян. Таков долг – защищать тех, кто дорог тебе… и не взирая на цену обид их врагам не прощать.
Дочь конюшего пристально подняла взор на их скриггу, проницательно глядя в глаза старика – и Сигвар уже догадался, каков будет новый вопрос.
– А как звали вдову скригги Дьярви – кто невестой была в этот день на Кровавой Женитьбе, и содеяла после всю эту резню?
Клонсэ прищурился, глядя на братову внучку.
– Иннигейрд. Дочерь Хёскульда Ржавые Зубы – скригги Къеттиров в годы той Смуты Соседей…
– Ну – довольно историй дурных на ночь глядя – а про цену их прочим тем больше…
– Значит есть ещё что рассказать в той истории? – догадалась дочь Гисли, взглянув в глаза скригги.
– Юна ты ещё про всё знать, моя милая – потом расскажу я тебе как-нибудь… Дела? наши не ждут – а чернила уж сохнут.
Гудрун вновь взяла в пальцы перо.
– Напиши: да хранит его дом сам Единый, и узрит сердце сына Тари?ка Стоси?льного беды в уделах соседа – и обратит Зейд Гонитель Врагов дому Скъервиров в помощь достойнейших ратных мужей, кого породила на свет его родина.
Заскрипело перо в пальцах девушки, оставляя вязь строчек на беленой коже письма.
– Напиши: пусть прибудет не младший брат Абу, а сам Рубящий Меч его дома Заи?д.
– А кто он будет сам? – Гудрун подняла взгляд, вновь оторвавшись от вязи письма.
– Ратоводец, рождённый железом. Тот, кто смерти приносит…
Ночь полновластно вступила в права, и тьма разлеглась вокруг стен Костяного Чертога, устрашая своей непроглядной густой чернотой, как бывает в конце поздней осени. Улетевшие к выраю птицы не оглашали уже граем с криками чащи на кряжах, с холодами замолкли жучки и козявки в пожухших желтеющих травах, и лишь ветер печально выл в голых ветвях, срывая остатки их бурой, багряной и золотой листвы наземь.
Спал раскинувшийся по горным склонам ардкатрах, и лишь в озарённом мерцающими отсветами смоляков и свечниц Ратном Чертоге первые из воителей Эйрэ по-прежнему были недрёмны. Под лившиеся ручьём вино, пиво и мёд текли долгие разговоры и воспоминания, обсуждались задумки и отдавались приказы.
И всё же первое, что собрало их всех воедино, было нежданное возвращение к жизни Убийцы Ёрлов. Время давно миновало полуночь, а он слушал и слушал о том, чем был славен и горек второй год тянувшейся распри – и сам рассказывал друзьям, как благодаря Тийре и своей жаждой жизни вновь встал на ноги из почти мертвецкой увечности от тех полученных ран.
Сын Дэйгрэ слушал речь друга и поддакивал кивком головы, изредка добавляя что-то от себя – о том, что происходило в тот час, когда Лев лежал при смерти в покоях Буи?ры. По лицу арвеннида то и дело угадывалось какое-то нетерпение – он порывался иногда перебить речь Аррэйнэ – но затем умолкал, видимо желая что-то сказать ему если не тайно, то хотя бы при меньшем числе посторонних ушей.
Когда его верная тень из Глеанлох покинула Ратный Чертог и отправилась спать в их покои, Неамхейглах не выдержал, и нагнувшись поближе к товарищу тихо сказал:
– Не думал, что вытерплю целый год держать за зубами ещё одну тайну. Да и при Этайн того говорить не хотелось…
– А, какую? – Аррэйнэ был словно спросонья или от каких-то дум погружён весь в себя – и не сразу отозвался на слова Тийре, вертя в ладонях так и не тронутый кубок с вином.
– Она жива, – кратко ответил сын Дэйгрэ, пристально глядя в глаза другу детства.
– Кто? – не понял Аррэйнэ, морща лоб в воспоминаниях – о ком же из женщин кроме Этайн они могли сегодня тут говорить за столом в Ратном Чертоге.
– Спрашиваешь ещё?! Та самая дейвонская девка, что год назад едва к Шщару тебя не отправила вместе со мной!
Аррэйнэ, казалось, не понимал, о ком ведёт речь сын Медвежьей Рубахи – пока не сообразил.
– Как? Она же мертва давно… сам же ты мне говорил!
– Не тебя одного не коснулся тогда своей пастью Шуршащий. Я сам сперва думал, что стража её заколола до смерти у меня на глазах – но как и ты эта девка оказалась живуча. Клянусь, я чуть было не вырвал ей сердце своими руками, – Тийре сжал пальцы десницы в кулак. Затем он вынул что-то из разреза своей верховни?цы, и серебряный блеск заиграл на острии небольшого, украшенного по лезвию тонким рисунком ножа. Тийре всадил жало в доски столешницы между опустевшими кубками, и дерево отозвалось гулким звуком удара.
– Узнаёшь этот зуб? Как она нас им тогда, дураков, отходила?
Он смолк на мгновение, хмурясь.
– Можно сказать – кровными братьями сделала этой штуковиной… – пошутил сын Медвежьей Рубахи, горько усмехнувшись.
Аррэйнэ молчал. Лишь дыхание его стало тяжёлым. Перед глазами вспыхнули те роковые мгновения, когда год назад во дворце арвеннида промелькнувшая перед взором рука внезапно вонзила ему этот нож прямо в шею. Ладони Льва сжались, вцепившись в столешницу.
– Когда боги явили свой знак, что ты будешь жить, я на собственной крови дал клятву Троим – пообещал, что эта девка тоже останется жить – до тех пор, пока ты её сам не отправишь к Шуршащему… или от моей руки, если змей заберёт тебя. И вот сегодня, когда Лев возвратился, отдаю тебе право на месть… – Тийре указал рукой на вогнанный в стол нож. Затем ладонь его снова скользнула в разрез верховни?цы и положила на скатерть нашейный шнурок с оберегом дейвонской Дарующей.
– И её саму…
Аррэйнэ так и молчал, не произнося ни слова – и лишь пристально зрил на холодную сталь замеревшего в дереве лезвия. Все бывшие в Кнамх-ард-неадд ратоводцы сгрудились вокруг, слушая арвеннида.
– Тийре, так дальше что было с той девкой? – спросил у владетеля Каллиах, доедавший последнюю утку и было уже потянувшийся к блюду с лососем.
– Когда я увидел, что та всё жива, то полумёртвую отдал Буи?ре – из Шщаровых ям и её вслед за Львом живой вытянуть. А затем поручил моему былому помощнику из десятка Киану в оба глаза стеречь эту девку до моего распоряжения. Она тут, в кадарнле, вот уже год под замком сидит в бурре.
– Мы дознались тогда по горячим следам, что эту дейвонку притащили с Помежий откуда-то в самом начале минувшего лета – как раз когда Аррэйнэ вывел загоны на запад, – сказал один из деих-ламнарв, – её схватили на той стороне Айтэ-криоханн, когда наскочили на вражий обоз, что шёл в помощь Унниру.
– В той стычке сотня Лысого порубала врагов на щепу, – отозвался ещё кто-то с середины пиршественного стола, – так эта девка ехала с дейвонами конно, и снаряжена была как воитель. От нашей погони она не ушла – так сумела из лука свалить шестерых его конников, пока её не подстрелили и сумели скрутить.
– Шестерых тебе… Семерых! – откликнулся говоривший первым, – пока её взяли всем скопом, успела ещё и прирезать десятника. Хотел дурень в запале залезть на неё, и своим же ножом получил себе в шею.
– Вот! – воскликнул Тийре, – какая волчица – даром что баба! Ллурин в спешке её не прибил там на месте, как решил поначалу, а отправил в ардкатрах с их раненными. А тут этот дурень Броданн не додумался ничего лучше, как не разобравшись кто есть та – верно, на мордашку её сам польстившись – отправил ту в девичьи к прочим служанкам. Представьте только – мн, с остальными там девками в дар как наложницу предлагал, умёт псиный!
– Чудо, что Этайн первая жёлудь его не отгрызла, узнай она вдруг! – пошутил Долговязый.
– Оно то… Я бы и не подумал, что всё время под боком такая угроза таилась… даже не замечал прежде эту дейвонку. Она же была тиха словно мышь под метлой – замкнулась от всех, ни с кем не обмолвилась словом там в девичьих. Сам потом допросил всех служанок, но никто не знал даже, кто она, эта Ти?веле – откуда взялась и кем была. Даже с тою болтушкою Гвервил языка больше обычного не развязала. И лишь когда мы с Аррэйнэ там на беду очутились, перед Советом обмыслить кой-что с глазу на глаз – она словно сорвалась с цепи и ножом нас колоть принялась. Словно уголь под пеплом – лишь тлел себе тихо, но вдруг снова вспыхнул, едва ему воздуха дали глотнуть…
Тийре прервался, допив до дна кубок.
– Одни боги лишь знают, отчего она раньше меня не прикончила, как прежде встречать её тут во дворце приходилось.
– Я знаю… – вдруг отозвался молчавший Аррэйнэ, выйдя из охватившего его оцепенения.
Все дружно уставились на товарища.
– Я тоже в неволе был целую зиму тогда, в первый год…
– Да, помним – рассказывал нам… – буркнул Каллиах, доедая огромную рыбину, – как ты лихо сбежал повесне!
– Куда в тебя лезет хоть столько? – присвистнул ему Долговязый, – не лопнешь?
– Как отец говорил: «Пока крепкий от голода ссохнет – то худой трижды сдохнет!» – Молот шлёпнул на блюдо обгрызенный рыбий хребет с хвостовым плавником.
– Да брехня это пёсья – в Великую Распрю у нас в этот голод лишь тощие выжили, маложрущие – а такие как ты все…
– Не дождёшься! – взмахнул кулачищем сын Бхоллэйнэ, оборвав Долговязого, – и вообще – мне другое предре?чено было – а уж то я блюду?, не дурак! Слушай, Догёд – подай вон то блюдо с ягнёнком, будь добр?
– Да ты лопнешь!
– А ты подай – и отойди…
Пока хохот потряс своды Кнамх-ард-неадд, возвратившийся к ним предводитель Стремительных Ратей остался безмолвным – лишь молча вращая в ладонях свой кубок вина, но так не пригубив ни капли.
– Рассказал… Но не всё… – Аррэйнэ смолкнул на миг, затем негромко продолжив:
– Не оттого я не сразу бежал, что был ранен или боялся зимы и морозов в снегах. Как взяли тогда оглушённого, так и притянули за конём на верёвке в ближайшее селище – верно, полдороги проволокли по земле. Поначалу дейвоны в горячке хотели повесить меня на священном дубу? жертвой Вотину, раз добычи снять вышло немного им – что с десятника выкупом взять, кто сам будет из бедного кийна? Но потом один здешний владетель, чьи сыновья все убы?ли в загонах их скригги, выкупил меня у того сотника и взял в своё хозяйство невольником.
Никаких там вестей я не знал – что творится в Помежьях, где наши теперь, и куда мне бежать. Слышал только из разговоров хозяев в дому?, что все наши загоны отбили и далеко от Болотины оттеснили. Помощи ждать было неоткуда, кругом лишь враги, а сам я от раны в спине был совсем ещё слаб – и так прошли месяц за месяцем. Я только и знал, что колол там дрова, кормил всю скотину и мёрз на соломе в хлеву у свиней. И исподволь сдался, совсем упал ухом – как и она здесь наверное – потерял всю надежду и тихо смирился. Стух как тот уголь в золе. Думал, в неволе вот так и подохну – пока однажды…
– Так что там случилось? – спросил Тийре – видя, что Аррэйнэ снова умолк.
– Пришла весна, и на Помежья стали стягиваться войска, готовясь к новому наступу. У моего хозяина на постой во дворе стал скир конных копейщиков. В тот вечер я принёс в дом вязанку поленьев к печам и собирался уйти за другой, как их десятник окликнул меня. Все они уже были пьяны от хозяйского пива. Он крикнул, чтобы я остался на месте, и велел своим воинам взять меня. Стал орать всем, что это-де я в эту зиму в бою его брата убил.
Меня он и слушать не стал – что сам я не тот, что в плену здесь от осени блох на соломе кормлю, а о брате его и не слышал. Дейвоны набросились на меня скопом и повалили на пол лицом, а этот их скирир взял нож со стола и сказал, что за жизнь брата перережет мне горло – и будет на это смотреть.
Аррэйнэ дотронулся пальцами левой руки до красноватого узкого шрама на шее, который был уже тогда, когда он бежал из Дейвоналарды в родные края.
– Мохнорылые схватили меня за руки и за ноги вшестером, и десятник стал резать тем лезвием горло – неглубоко сперва, лишь пугаючи – приговаривая, что будет меня убивать за брата так медленно, чтобы я сам чувствовал, как буду сдыхать.
Страшно было ужасно, не стану всем лгать… Язык как отнялся во рту. И тут, когда по шее уже лилась кровь из пореза, я вдруг ощутил, словно сам Пламенеющий в сердце зажёг мне искру?. Я понял, что смогу вырваться и убить их всех до единого – столь велика во мне была тогда ярость и жажда жить, сражаться и убивать этих гадов, если бы раскидать их сумел.
– И ты сделал это? – спросил Оллин.
– Нет… – Аррэйнэ несогласно махнул головой, – тут в дом в этот миг заглянул мой хозяин – увидал, что происходит по пьяни, и с маху огрел скирира посохом по хребту. Сказал им, что я его пленник, и он не даст никому убить в собственном доме такого толкового работника; что я здесь давно, и не мог зарубить его брата в бою в эту зиму – если только не одедраугр, или по ночам не летаю как птица. Так я благодаря ему остался жив. Эти уроды меня отпустили, надавав напоследок пинков от души, и продолжили пиво хлебать.
Но той же ночью я бежал. Столь сильной была та во мне разожжённая ярость, что её уже было не потушить. И не простившись уходить не хотелось… Я пробрался в тот дом, где спали дейвоны, и тихо их перерезал во сне до единого – закончив тем самым десятником, вы?блюдком…
Лев на миг стихнул, и лишь кулак его сжался до хруста костяшек, вспоминая о чём-то таком, что осталось замкну?тым в устах даже тут средь товарищей.
– Затем взял чьё-то оружие с остатками снеди в дорогу, и бросился в лес. Теперь сил у меня было вдоволь, чтобы одним махом преодолеть на жерди прежде казавшийся непролазным забор вокруг дворища.
Три дня враги гнались за мной по пятам точно псы за добычей. Пришлось и ночами не спать, тихо прятаться в чаще, и по горло в болоте от псов их таиться – и убивать их, вражин, по-одному, сколько хватало прихваченных стрел. Так я и добрался до здешних уделов, чтобы выйти там через Помежья к нам в Эйрэ. И лишь через седмину на нашей стороне меня встретил у Черновраньей Илинн из Дэирэ со своими людьми.
– Вот откуда этот шрам, – Аррэйнэ ещё раз провёл по нему пальцем, не сводя взора с лезвия, – …и вот почему эта Ти?веле также таилась и не бежала, а жила в страхе без надежды на помощь – словно смирилась с неволей – пока в какой-то миг в ней не вспыхнула эта же ярость. Не знаю, правда, отчего…
Он снова дотронулся пальцами до заживших рубцов.
