– Ну, вообще я надеюсь, что Кейт больше моя, чем «наша». Но да, мы про одну и ту же Кейт.
– Она летит? На самолёте? С тобой?
– Нет, на метле с тобой, Том, я совершенно серьёзно. У неё билет в первый класс.
– Но на А320 нет первого класса.
– Ты думаешь, я идиот? – чуть ли не крикнул я, – Я в курсе! Я обещал ей, что первый полёт она будет со мной, на моём самолёте, ты можешь поменять билет на бизнес-класс?
Ответом мне было недолгое молчание, которое очень сильно нервировало.
– Сделаю всё, чтобы она оказалась с тобой в самолёте.
Я отключил телефон и вернулся в брифинг-комнату. Голова должна быть светлой. Странное ощущение – я столько лет летаю, каждый раз неся ответственность за человеческие жизни – и всегда абсолютно спокоен. А сегодня, зная, что в салоне будет человек, чья жизнь сейчас мне казалась дороже моей, я жутко нервничал. Не мог сосредоточиться на метеосводке, просматривая её несколько раз. Чувствуя себя студентом на лётной практике, я всё же сумел сосредоточиться на работе, но лишь после звонка Кейт. Она нервничала не меньше меня, но с её слов уже сдала багаж и прошла регистрацию.
Оставалось несколько часов до встречи в другой стране. Вероятность встретиться с ней на борту была невысокой – риск покидать кабину пилота без крайней на то нужды слишком велик.
Спустя минут тридцать Кейт написала мне, что объявили посадку, и отключила телефон, как самая послушная пассажирка. Номер рейса мы с ней сверили, всё совпадало. Всё шло по плану, и я немного успокоился.
***
– Марк, – задумчиво позвал меня Леманн, – какое расчётное время прибытия в Москву?
– Пятнадцать сорок пять. Почему ты спрашиваешь?
– Потому что уже пятнадцать семнадцать, а мы по-прежнему на автопилоте, и приборы молчат.
Я резко подался вперед, проверяя приборы – ничего не пищало и не мигало.
– Связь с вышкой? – мне стало не по себе. Полёт и так был непростым – нас мотало из стороны в сторону, турбулентность, воздушные ямы, снова турбулентность – я старался отключить сознание, не думая о том, как чувствует себя Кейт при такой тряске. Выйти к ней я не мог – я нёс ответственность за жизнь пассажиров, и оставлять Леманна одного в кабине пилотов при такой тряске было неразумным решением.
– Связь отсутствует, я трижды пытался достучаться до диспетчеров, но безуспешно.
– Топливо?
– На исходе.
Я выругался вслух.
– Будем ориентироваться по полётной карте. Снижаемся.
– Снижаемся? – испуганно спросил Леманн.
– Предлагаешь лететь и ждать, когда мы сами упадём?
– Но как мы определим эшелон? А если другой борт займёт наш эшелон?
– Ориентируйся по радарам и по карте. Успокойся. Карта полётов есть у каждого, кто находится в небе. Мы не видим диспетчеров и не слышим, но они прекрасно нас видят, и, не сумев выйти на связь, попробуют освободить нам путь.
– Уверен?
– Нет, но это единственный выход.
Я снова посмотрел на приборы – они молчали. Как и молчала связь с землей. Сложилось ощущение, что мы попали в некий вакуум, где нас не видят и не слышат. Бояться времени не было. Нужно было посадить самолёт. В Москве или нет – неважно. Чёрт возьми! Как они проверяют самолеты перед отправкой, если вся навигация накрывается в одну секунду?
– Управление взял на себя, – сказал я Леманну, – снижаемся, – снова повторил я.
Я впервые в жизни просил небо о помощи. Просил не вслух, мысленно. Но просил. Потому что за мою лётную практику я сталкивался с таким впервые. Я мог посадить самолёт вручную, мог управлять им на протяжении всего полёта. Мог выйти из кризисной ситуации. Но без связи с землёй и при отсутствии навигации – это было сделать крайне трудно. Практически невозможно. Осознавая неизбежность чего-то страшного, я хотел лишь одного – выйти в салон, найти ту, жизнь которой я зачем-то решил сломать и попрощаться. Но пока я держал штурвал самолёта, пока было топливо, и пока самолёт летел, я должен был выполнять свой долг. До последнего вздоха.
– Дамы и господа, – обратился я к пассажирам, – наш самолёт готов к посадке в прекрасном городе Москва. Просьба убрать откидные столики, перевести спинки кресел в вертикальное положение и сохранять спокойствие. В связи с небольшими техническими неполадками, посадка может быть довольно жесткой. Просьба слушать бортпроводников и оставаться на своих местах до полной остановки двигателей.
Я выдохнул и сосредоточился на остатках доступных мне показателей. Земля была уже близко, двигатели ревели. Москва встречала нас небольшой облачностью, но хорошей тряской. Впереди я увидел взлётно-посадочную полосу, и практически был готов к посадке. К посадке, которой не суждено было состояться.
– Марк! – этот крик Леманна будет преследовать меня всю жизнь. Это тот самый крик, который не только слышишь, но и чувствуешь. Мне показалось, что этот крик сломал мне все кости, оглушил. Я с силой потянул РУДы от себя, пытаясь поднять практически приземлившийся самолёт в воздух. Я пытался уйти от смерти, я видел её своими глазами. Я услышал грохот позади себя – мне показалось, или мы стукнулись хвостом о землю? Или не о землю? Потом я услышал взрыв. И наступила темнота.
***
Москва, командно-диспетчерский пункт, аэропорт Шереметьево
– Игорь, ты тоже это видишь?
– Что именно? Неопознанный борт?
Я кивнул.
– Борт то опознан, это пять-один-семь, немецкие авиалинии, вот только он летит не в своём эшелоне.
– Связаться не получается?
– Нет, не отвечают. Видимо, неполадки со связью.
– И с навигацией, судя по тому, как они летят.
– Я расчистил им полосу, уводи самолёты на запасной аэродром. Его надо посадить.
– Чёрт возьми! – внезапно раздался голос Алексея, – Что у вас творится? У меня на посадке турецкий борт, он вот-вот сядет.
– Отправляй его на второй круг! – одновременно проорали мы с Дмитрием, – Быстрее!
– Какой, к чёрту, второй круг, у них пара сотен метров до ВПП!
– Борт три-шесть-один, вы меня слышите? – я решил хотя бы попытаться. Счёт шёл на секунды, – уходите на второй круг! Непредвиденные обстоятельства! Повторяю, уходите на второй круг!
Ещё можно было успеть.
И он успел. Пилот турецких авиалиний максимально быстро отреагировал, поднимая огромный самолёт практически вертикально в воздух. Успел. Он успел, а вот потерянный борт пять-один-семь – нет. Пытаясь избежать столкновения, самолёт хвостом ударился о полосу, раздался взрыв. Турецкий борт продолжал набирать высоту, чудом избежав столкновения. Я нажал кнопку аварийного вызова, понимая, что спасать, скорее всего, будет некого.
– Все рейсы перенаправить в другой аэропорт. Закрыть аэропорт на прилёт и вылет до неопределенного момента, – скомандовал я по телефону, – МЧС и психологи должны быть здесь быстрее, чем приедут родственники погибших. Просьба прислать список пассажиров, кто летел данным рейсом.
Я переглянулся с коллегами, понимая, что произошедшее коснётся каждого из нас. Впереди долгие разборки, и я впервые на своей практике подумал о том, что, возможно, я ошибся. Или не я. Но кто-то, сидящий здесь, явно не просчитал возможные последствия. И вместо благоприятной посадки спустя несколько минут мы получим список погибших. В том, что не будет выживших, сомнений не было. И некому будет рассказать нам о том, что случилось на борту пять-один-семь.
Конец первой части.
Часть 2. Глава 29. Марк.
Вокруг стоял какой-то шум, было очень жарко, даже горячо, и я не мог шевелиться. Я не мог двигаться и не мог говорить. Честно говоря, я даже не понимал, что произошло. Огни взлётно-посадочной полосы, посадка и темнота. Я попытался позвать на помощь, но я не мог. Я вообще не понимал, живой я или это предсмертный бред?
– Тут кто-то есть! – раздался голос откуда-то сверху. Наверное, открылись ворота в другую жизнь.– Идите сюда!
Слова, прозвучавшие из ниоткуда, стали надеждой. Надеждой на то, что не произошло ничего страшного. Но эти слова оказались прямой дорогой в ад.
Больше я ничего не слышал. Снова наступила темнота.
***
– Вы меня слышите?
Рядом были слышны какие-то голоса, я по-прежнему не мог двигаться, но было уже не жарко. Холодно. Слишком холодно. И очень хотелось пить. Я хотел попросить воды, но говорить я по-прежнему не мог. Кивнул. Или подумал, что кивнул?
– Меня зовут Джеррит, я ваш лечащий врач. Кивните, если вы понимаете, что я говорю.
А почему я не должен понимать, что он говорит? И вообще, откуда у меня лечащий врач? Я здоров, я проходил медкомиссию перед полётом.
На всякий случай я опять кивнул.
– Вы находитесь в Берлине, в клинике Шарите, вы можете говорить?
В Берлине? В больнице? Я же летел в Москву, у меня стажировка. Кейт! Чёрт возьми! Она, наверное, очень переживает!
– Могу, – хриплым голосом отозвался я, с трудом произнося эти слова, – воды. – Каждое слово отдавалось невыносимой болью. Я хотел приподняться, чтобы сесть, и с ужасом понял, что не могу двигаться. Совсем не могу.
Мне принесли воду в каком-то агрегате, похожем на детскую бутылочку и заставили пить из него. Почему нет нормальной чашки? Почему я не могу двигаться? Становилось страшно. Очень страшно.
– Что со мной? – выдавил я, закрыв глаза. Потому что держать их открытыми было невыносимо – белые стены, белый потолок, белые халаты. Всё было очень ярким, ослепительным. Слишком белым.
– Вы не помните, что случилось?
Очевидно, нет, раз я задаю этот вопрос. Этот доктор начинал меня раздражать.
– Вы помните, кто вы?
Что за идиотские вопросы? Конечно, я помню, кто я.
– Марк Вольф… – я хотел закашляться, но от спазма в горле болью скрутило всё тело, – Вольфманн, я пилот.
Нет, говорить было слишком тяжело. Лучше молчать. А ещё лучше поспать. Но настырный доктор не уходил. Задавая вопросы, трогая мои руки, голову, он что-то записывал, помечал в блокноте. Потом он кивнул кому-то, и я услышал, как хлопнула дверь.
Ко мне подбежала Лея. Она была заплаканная, глаза были красные. Выглядела она настолько плохо, насколько это вообще возможно. Мне стало ещё хуже, я не хотел никого видеть. Наверное, это был дурной сон, иначе объяснить, что случилось, я не мог. Не хватало какого-то кусочка…
– Брат! Ты живой, – она аккуратно взяла меня за руку и снова заплакала.
Я кивнул. Я живой. Наверное. А почему я не должен быть живым? Кто-нибудь объяснит мне, что случилось?
– У вас есть несколько минут, потом ему нужно будет отдыхать, – сказал доктор и вышел из палаты.
– Брат, я думала, что больше не увижу тебя, я не понимаю, как это случилось, как ты…как вообще всё…это какое-то чудо, ты живой, – Лея, как обычно, тараторила, а в моей голове был какой-то сумбур. Мне хотелось задать мучавшие меня вопросы, но я физически не мог выдавить из себя всё то, что крутилось у меня на языке.
– Что случилось? – с трудом набравшись сил, я задал единственно важный сейчас вопрос.
Она неопределенно уставилась на меня. В её глазах были неподдельный ужас и удивление.
– Твой самолёт разбился. Самолёт, который летел в Москву, разбился. Марк, все погибли. Все, кроме тебя.
Смысл её слов доходил до меня крайне медленно. Я снова закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на воспоминаниях. Отказ системы навигации…Какая-то вспышка, удар, грохот. Встречный самолёт. Кейт…все погибли…Кейт была со мной в самолёте. Нет. Это неправда. Это невозможно. В авиакатастрофах не выживают. Либо я умер, либо никто не умер. Другого не может быть.
– Как…?
– Никто не знает, как это произошло. Идёт расследование. Марк, ты живой, и это главное, – она снова плакала, – всё остальное неважно. Не сейчас.
Я живой. Произошла авиакатастрофа. Кейт погибла.
Я попытался встать, но снова безуспешно.
– Марк, не двигайся, пожалуйста, – хлюпая носом, попросила Лея, – тебе нельзя двигаться.
Я и не могу, чёрт возьми! Но почему?
– У тебя травма позвоночника. Повреждён спиной мозг.
***
Несколько дней спустя
Мои дни пролетали как в тумане. Ко мне приходили разные люди – врачи, травматологи, психологи. С каждым нужно было говорить, отвечать на их вопросы. Пару раз я услышал, как кто-то предложил привязать мне руки. Зачем? Я и так не мог двигаться, вставать. Они боялись, что я уползу на руках?
– Марк, вы осознаёте, что произошло пятого августа? – журналисты, которых долго не пускали в клинику, всё же сумели прорваться, чтобы получить свой лакомый кусочек – сенсацию. Самолёт разбился, а пилот выжил. Эта новость станет самой обсуждаемой на ближайшие несколько месяцев.
И опять этот вопрос.
– Да, произошла авиакатастрофа, я был командиром воздушного судна авиакомпании Deutsch Airlines. У нас отказала система навигации и отсутствовала связь с вышкой. При заходе на посадку перед нами…
– Как вы считаете, кто виноват в этой авиакатастрофе? – перебила меня какая-то женщина в очках. Очередной психолог.
Конечно, виноват я. Я был уверен, что виноват я. Я не просчитал возможные последствия посадки. Я должен был убедиться в том, что на полосу можно сесть. Вот только я никогда не скажу об этом психологам. Потому что иначе они меня не выпустят отсюда до конца моих дней.
– Я не знаю, кто виноват в этой авиакатастрофе, – повторял я снова и снова, – следствие покажет.
– Как вы себя чувствуете? Вы готовы вернуться к работе?
