– Нет, туда вообще свет не попадает, одна дверь – белое пятно… Я, наверное, ещё раз схожу, попробую как-нибудь завернуть и поискать окошко. Ты только держи…
Клянусь, я правда не помню, отговаривал ли её от этой идеи или, возможно, сам был инициатором, а описанный выше диалог – плод моей фантазии. Но одно знаю несомненно: Катя зашла за угол и, пока я нёсся к кухонному окну, чтобы её встретить, пропала.
По телу побежали мурашки, в глазах потемнело. Моя исчезнувшая девушка не издала ни звука, впрочем, я мог его попросту не услышать. Тьма забрала Катю. Мне осталась лишь большая петля на другом конце самодельной верёвки.
В ярости я ринулся во тьму, но стоило переступить порог, как силы покинули меня, а сердце сжали беспощадные тески страха.
Опустошённый, я попятился в коридор. В висках противно стучало, сами собой лились слёзы. Одно слово заняло мою голову: Катя.
Катя…
В тот момент я действительно отчаялся и, мысленно попросив Всевышнего о быстрой и безболезненной смерти, потерял сознание.
Проснувшись днём, я первым делом бросился искать свою любимую по квартире, наивно полагая, что пережитое окажется кошмарным сном, но, увы, так никого и не нашёл.
Чернота за окном сменилась на привычный вид; окружающий мир вернулся ко мне.
Или я к нему?
Не теряя ни секунды, я собрал документы, деньги, некоторые вещи и ушёл из дома.
«Вот и всё, покончено», – думалось мне.
На первое время решил остановиться в недорогом отеле, а потом заручиться помощью коллег и найти себе новое жильё.
Но история квартиры на этом не заканчивается. Заснув в тёплом номере, утром я вновь очутился в своей маленькой спальне. Тот страх, что сковал мои руки и ноги, нельзя назвать липким или удушающим, это был поистине давящий ужас. Постель ощущалась холодной кладбищенской землёй, в которую меня что-то безжалостно втаптывало.
Тогда я вернулся к первоначальному плану и отправился в церковь. Батюшки не оказалось на месте, а церковные бабки, выслушав рассказ о темноте, забирающей людей, посмотрели на меня, как на безумца. Но среди нескольких попрошаек у ворот нашёлся один полезный мужичок. Он сам подошёл ко мне, взял под руку и прошептал:
– От тебя за версту гнилью тянет… Что, тоже с тьмой дело имеешь? Да вижу, вижу! Пойдём, я за бутылочку белой всё расскажу, не бойся.
Я вёл его за собой практически бездумно. В душе не было сомнения и страха, лишь горькое отчаяние и удушливая скорбь.
На моей кухне мы уселись за стол, открыли бутылку водки и, пропустив по стаканчику, заговорили. Илья – так звали мужика – смотрел мне прямо в глаза и с пугающей точностью угадывал моё состояние:
– Силуэты видел?.. Проходили… И спать, поди, клонит постоянно?
Я кивнул.
– Конечно, ещё бы не клонило, они все силы высосут. – Он качал головой.
– Да кто это есть-то, Илья, куда бежать от них? – выл я, едва сдерживая слёзы.
– Ой, сынок… Некуда бежать. Тебя схватило чудовище… Не призраки и не демоны, а… Как бы объяснить… Само зло. Ты насчёт света переживал, мол, выдал себя с девчонкой. Забудь. Ничего это не решило. Вас с ней выбрали задолго до той ночи. Посадили рядом с мембраной… И стучат… В отеле от них не скроешься, всё уже, привязан к квартире. Отсюда тащить удобнее.
– Да за что?! Ведь не колдун какой-то, душу не продавал никому, обряды не делал, жил и не трогал никого! – Я бил себя ладонью по груди.
– Да оно и не важно, колдун – не колдун, ты пойми, им всё равно, кем питаться. Они сцапывают кого попало и тащат в жертву своему хозяину. Ты вот не задумываешься, какое семечко достать из кулька или оливку из банки, вот и у них с этим просто. Никто не защищён: ни президенты, ни артисты, ни такие простачки, как мы с тобой. Пропадает человек – и всё, гадайте потом, что с ним случилось. Мы хрупкие все… А они стучат…
– А ты сам-то как держишься? – спустя пару минут, успокоившись, спросил я.
– Ой… – отмахнулся Илья. – Из последних сил. Недолго осталось. Сам вот у церкви трусь, помощи ищу… А как тебя увидел сегодня, так вместо надежды тоска взяла. Нет нам спасения, наверное. Кружит меня… Память барахлит… Они же её высасывают и другие воспоминания вшивают, скоро с катушек слечу… Заберёт Душехлёб. – Он вздохнул. – Помню… Райка ко мне приходила – тоже вот запомнил, а что раньше было, то позабыл.
– А что это за Дущехлёб-то такой? И что за Райка, слуга его какая-то?
– Эге, – усмехнулся Илья. – Про первого толком нигде не прочитаешь, они тебе сами нашепчут… Тот под конец явится. Он единожды стучит… Беспощадно. А Райка ему не слуга, хотя та ещё нечисть. Давай-ка я лучше покажу…
Мужик схватил мою руку, приблизился и широко раскрыл глаза. Я не успел и пикнуть, как оказался поглощён его бездонными зрачками.
Взор замело чёрно-белыми частицами, точно телевизионными помехами, а затем всё окружение начало переливаться самыми мерзкими цветами. И вдруг картинка стала чёткой. Я обратился незримым наблюдателем, прикованным в углу комнаты, будто камера видеонаблюдения. Передо мной возникла неубранная прокуренная кухня. Из запотевшего окна, заклеенного в некоторых местах малярным скотчем, пробивался свет.
В углу у ржавой батареи сидел Илья, он курил вонючую дешёвую сигарету и кашлял, выпуская горький дым. Рядом с ним, перебивая табачную вонь ядрёным запахом своих рыночных духов, сидела тучная женщина в ярко-красной блузке. Кривым указательным пальцем она поправляла крашеную чёлку и им же грозила Илье, причитая:
– Загубил жену, только ты виноват, и никто больше. Говорила, не умничай! Говорила, что всю жизнь по одному закону прожить можно, всегда работало и сейчас работает, слышишь?
Илья бездумно кивал, кривя рот.
– Как должно быть… – продолжала Райка. – Муж жене спуска не даёт, а жена – мужу. Он все её истерики должен отсекать, чтобы она из мухи слона не сделала, а жена его обязана в узде держать, чтобы с плохими людьми не водился и руку на неё поднимать не смел. Иначе либо она, стерва, его в могилу сгонит, либо он её со злости кокнет.
Илья громко прокашлялся.
– Вот-вот, – наступала Райка. – Не получается совладать – расходитесь к чертям и ищите другого себе по силам, вот и весь сказ.
– Да куда уходить, Рай?! – затянувшись сигаретой, прохрипел Илья. – Я же любил её.
– Кого ты любил? – ехидно рассмеялась женщина, качнув головой. – Ты убил её, Илья. Когда любят – прикрикнуть боятся, а ты насмерть её… Тебе тут покоя не будет. И от милиции ты не спрячешься. Думаешь, сбежал и всё?
– Да не сбегал я! – Илья хлопнул по столу. – Я проснулся тут!
– Илюш, тебе самому легче будет… Повесься вон в зале, да и всё.
Илья зажмурился и тихонько завыл. Помехи снова перекрыли мне вид, в ушах запищало, и я вновь очутился у себя на кухне.
Мой собеседник тёр усталые глаза и вздыхал.
– Она права, сынок, – шептал он. – И я теперь понял. Это не тьма мою Оленьку, а я… Если сам не закончишь, то они тебя заберут… Только вешаться нельзя, это долго, они тогда выиграют, пока ты умирать будешь… Надо быстро. Фен есть в доме?
– Чего? – удивился я.
– Голову сушить.
– Есть.
– До ванны дотянется?
– Ты что, Илья?! – воскликнул я, окоченев от ужаса.
– Надо душу спасти, чтобы в рай попасть или куда там, лишь бы не к нему.
– Какой рай, я же сам на себя руки наложу!
Тёплые слёзы побежали по моим щекам.
Илья наседал:
– Даже в ад лучше, чем к нему в лапы!
Я поник, голова потяжелела, подбородок устало опустился на грудь. Я робко облизывал сухие трясущиеся губы и сопел забитым носом, пока Илья заливал в себя стопку за стопкой.
– А ещё мы видели какую-то бабку, она кровью плевала, – я снова обратился к нему.
– Это тоже жертва, наверное… Только уже совсем плохая, – ответил мужик.
Он сложил руки на столе, уткнулся в них лбом и задремал.
Я тихонько поднялся, дошёл до уборной, а когда вернулся – Ильи уже не было. Двери и окна оставались закрытыми. Видимо, он попросту растворился во сне и переместился к себе в оккупированную квартиру.
Спустя два или три дня случилось особенно ужасное видение. Посреди гостиной появился страшный железный гроб. В нём лежала моя Катя, покрытая чем-то вроде каменной корки; из её некогда очаровательных глазок и маленьких ноздрей струилась тёмно-алая зловонная жидкость. Неровные ручейки огибали пухленькие губки и стекали по щёчкам. Спустя несколько минут гроб бесследно исчез.
С тех пор я перестал выходить на улицу. Изредка прислонялся ухом к входной двери и слушал разговоры соседей на лестничной площадке; они говорили, что в подъезде стоит трупный смрад.
Вчера увидел в окне гигантский полупрозрачный глаз; он следил за мной, пока я, вопя от испуга, бегал от одной стены к другой.
Теперь, окончательно уничтоженный как морально, так и физически, я оставляю после себя лишь эти записи.
Я пытался анализировать всё сказанное Ильёй и никак не мог сообразить, неужели спастись от Душехлёба так легко? Тогда почему каждый второй не додумался до этого простого выхода? Ведь даже я, убитый горем, раздумывал о смерти. Быть может, все решившиеся на столь серьёзный шаг, сделали его неправильно и проиграли? А вдруг самоубийство и есть проигрыш, а Илья был одним из хитрых слуг, чья задача подстрекать невинных жертв сдавать свои души добровольно? Его глаза… Эти перемещения, чужая кухня, Райка. Не могу осмыслить. Не хочу верить ему… Я не мог убить Катю…
Я истощён и готов к любому шагу.
Знайте, я спокоен и ничего не боюсь. Но одна гадкая мысль всё-таки тревожит моё сердце: неужто действительно никто, даже самый простой и безобидный человек не защищён?
Выбор страшен: сдаться и очернить свою душу или вытерпеть и почить от истощения. Какой ход выигрышный?
Впрочем, о моём решении вам уже не узнать.
Межэтажье
Последствия I
Текст с жёсткого диска, изъятого в ходе следствия. Автор установлен.
Ломаю голову над вопросом: «Где проходит та самая грань ужаса?» В какой момент разные стуки и шорохи внутри панельного дома из отголосков соседского быта перерастают в шаги неизвестных существ всех мастей: от барабашек и домовых до отечественных аналогов лавкрафтовских монстров?
Наверное, всё это дело привычки. Я, перебравшийся из одной брежневки в другую, не вскакивал в холодном поту от раздавшегося где-то за стеной глухого старческого кашля или тихого плача младенца. Игнорировал полуночный треск пузатого телевизора и жуткий шум в толстой трубе за унитазом. Как и не обращал внимания на гул лифта и пиликанье уличного домофона. Но стоило в этом знакомом наборе звуков появиться одному неизвестному, и вот она – зловещая грань.
Квартира на восьмом этаже типовой девятиэтажки, в которой я и услышал нечто пугающее, обошлась мне немного дешевле, чем предполагалось.
– До меня тут жила сладкая парочка, оба выпивали … – рассказывал я историю, услышанную от риэлтора, своим друзьям. – А прошлой осенью у мужика фляга свистнула, пассию он придушил, а затем – вы уж извините за такие пикантные подробности – выдрал ей несколько органов и вроде как их сожрал. Труп оставил в кладовке. – Я указал рукой на закрытую дверь рядом с кухней. – Месяц в психушке лежал, потом нашёл какой-то способ закончить, так сказать, свои душевные терзания. Кладовку вымыли, конечно. Вот, думаю, алтарь сделать, буду духов вызывать.
– Ну всё теперь, – рассмеялся Артём, широкоплечий студент строительного института. – Тебя призраки задушат, жди. Последний понедельник живёшь.
– Правда, как в страшилке всё, – улыбнулась наша общая подруга Анечка. – Ещё бы они на пару повесились и желательно над тем местом, где ты спишь. Вообще идеально…
– Я бы такое кино посмотрел, – подмигнул ей Артём.
Мне тоже было весело, однако спустя две недели я припомнил их слова, когда перепуганный лежал в темноте, боясь пошевелиться. Странные звуки, доносившиеся со стороны кухни, не на шутку встревожили меня. Болезненный спазм колесом прокатился по спине; в груди заклокотало. Услышанное походило на реверсивную запись трения металлических предметов и сопровождалось тяжёлым сопением. Раньше подобного я не слышал. И эта неузнаваемость особенно пугала.
Робко спустив ноги с дивана, я двинулся к межкомнатной двери. Неслышно прокрутил ключ в замочной скважине и сразу дёрнулся от неожиданности: прямо над моей головой в квартире сверху кто-то затопал. В темпе я вернулся в постель и укутался в одеяло. Больше той ночью меня ничего не беспокоило.
– Ты серьёзно? – усмехнулся в трубке Артём, когда на следующий день я позвонил ему с просьбой приехать. – Шаги в панельке услышал и уже кирпичи на новый дом собирать начал? – Рассмеялся. – Зачем туда вообще идти, вдвоём тем более?
– Тёма… – бурчал я, потирая двумя пальцами переносицу. – Просто удостовериться, что там люди живут. Я ещё вчера эти ваши приколы вспомнил про призраков и повешенных. Всё утро живот сводит… Вот загорелось мне ночью испугаться, что поделать.
Артём недовольно закряхтел и ответил:
– Ладно… Заскочу сейчас перед парами, ты только это… – Он понизил голос: – Доживи до моего приезда.
– Идиот! – выругался я и сбросил вызов.
Мы встретились у подъезда, зашли, поднялись на девятый этаж. Нужной кнопки звонка не было. Я принялся стучать, но никто не открывал. Спустя минуту щёлкнул замок соседней двери. На площадку выглянула женщина средних лет и спросила:
– Вы чего тут?
Я не растерялся:
– Здравствуйте, – говорю, – я сосед снизу. Подскажите, кто в этой квартире живёт?
– Там уж полгода не живут, как тётка Зоя померла, – ответила женщина, поморщившись.
Мы с Артёмом переглянулись. Он поспешил успокоить:
– Родственники, может быть?
– Не-не, – крутил я головой, – это край, погнали вещи собирать.
Но по пути, спускаясь по лестнице с девятого на восьмой, мы заметили одну странность.
Как многим известно, в типовых девятиэтажках, построенных в семидесятых годах, мусоропровод был перенесён в закуток за шахтой лифта на так называемое в народе межэтажье, и если по тем или иным причинам он переставал функционировать, то некоторые жильцы, нашедшие дефицитный кирпич, застраивали неиспользуемую часть площадки перегородкой с дверью и самовольно организовывали себе сарай внутри подъезда.
Однако на этом межэтажье стена была, а двери – нет.
Тогда-то Артём и выдвинул свою гипотезу.
– У нас лекции были, помню, препод рассказывал: если двери нет, то можно сразу понять… Но вот что… Ни хрена не записываю на парах, вот что. Может, там трубы специальные или шахта вентиляции раскрыта. Отсюда и звуки свистящие, сопящие и все остальные.
– Думаешь? – с недоверием спросил я.
– Да точно. Дома же экспериментальные, чего только не делали, батареи вон в стены замуровывали.
