– Где-то в девяностых годах сюда на лечение поступил некий бывший уфолог. Он видел жёлтые шары, эти же шары в каком-то лесу видел и Прохоров. Непонятное явление их и сблизило. Масляков, м-м, минуточку, сейчас вспомню, или Маслов. Уфолог гонялся за ними повсюду, его волновала природа их появления ему. Тот утверждал, что это духи-проводники в другое время, – психотерапевт был очень серьёзен.
Римма подумала, что сотрудники психушки сами отчасти сумасшедшие. Другим здесь не выдержать.
– О, вспомнил, – лицо доктора вспотело, покрылось бордовыми пятнами, глаза лихорадочно заблестели. – Маслаев, м-м-м, – поднял палец, – шизофрения по маниакально-депрессивному типу. Маслаев, кстати, научил друга грамоте. Это заняло годы, но у Маслаева из-за специфики болезни был большой запас терпения. Прохоров изучил алфавит и смог писать простые слова – вот, на первых страницах видны его потуги.
Римма взяла тетрадь и открыла сразу в самом начале.
– А скажите, Прохоров умер своей смертью? В больнице?
– Почему умер? Я это сказал? – доктор опустил очки на кончик пористого носа. – Его здоровья хватит на нас с вами, всех переживёт. Прохоров был выписан из больницы ввиду того, что болезнь регрессировала в достаточной степени, чтобы больной не представлял угрозы для себя и общества. А тетрадочку оставил на хранение. Но… маленькое примечание, несколько листов он всё же вырвал. А здесь, сами видите… – Римма равнодушно полистала взад-вперёд, просмотрев содержимое: каракули, бессвязные словосочетания и неологизмы. – Слышал от Маслаева, которого ученик продолжал навещать до его кончины, Прохоров отослал копии записей по почте в ГУВД города Д. с припиской «секретно и важно». На удивление, там приняли, к-хм, «секретную» корреспонденцию как положено и отправили в архив. Это всё со слов Маслаева. Он уже был стариком, заговаривался, я не очень-то ему верил.
– Спасибо вам, помогли. Скажите, а велика вероятность, что у вас хранится адрес пациента, который здесь лечился почти пятьдесят лет назад? Ведь в деле должны быть все данные?
Майор Лебедева уже выстроила в голове определённую цепочку, ведущую к преступнику, оставалась маленькая деталь – жёлтые шары. Уточнила про адрес, лишь чтобы проверить свою версию.
– Ваш вопрос меня поставил в неудобное положение, – доктор прошёл по вытянутому кабинету с тёмно-синими, переходящими в зелёный стенами, к окну. Почему-то будто с опаской выглянул из-за шторы вниз. Повернулся к Римме с выражением лица, сменившим предыдущее, словно до этого своего движения он ходил в маске, а теперь её снял.
В его мимике майор Лебедева прочла шипучую смесь эмоций: от ликования до детского удивления, толику укоризны в сдвинутых бровях и лихорадочный блеск в глазах. Такой блеск последний раз она видела на допросе. Во взгляде му… гражданина, человеком его назвать она не смогла бы, расправившегося со своей соседкой. Он её сперва задушил. Потом откромсал голову маникюрными ножничками. На расчленение ушло больше недели. Замотал жертву в ковер. А сверху присобачил голову, рот бедняги забил астрами. На которые у пи… был устойчивый поллиноз. А соседка любила астры. И каждый раз их высаживала под окном после уничтожения злобливым соседом.
Римма придирчиво осмотрела врача психушки с ног до головы. Хоть ты тресни, даже с опытом и годами, не научилась вычислять маньяков. Холодный, звериный, лихорадочный блеск в глазах – лишь киношный штамп. Но то, что доктор не в себе, – считывалось.
Римма привстала, ожидая от собеседника любой реакции. Автоматически рука потянулась к кобуре, которую она успешно оставила в сейфе, как и пистолет. На столе под бумагами нащупала ручку и плотно сжала в кулаке. Доктор прошёлся до двери, не глядя на майора, открывая и закрывая дверцы стеллажа. Выдохнул. Успокоился.
– Вспомнил! – он торжествующе поднял палец.
– Уф. Я уж думала, пригласить кого, плохо человеку, – Римма хмыкнула в кулак. Забыв, что из него топорщится ручка. Уже со сломанным корпусом. Она поспешно её отложила. – Так что вы вспомнили?
– Где-то сохранились его рисунки. Очень качественные, надо заметить. О-о, пойдёмте, – доктор указал на дверь. – Прошу, – пропустил гостью вперёд, – сейчас налево, мимо столовой, в конце коридора холл, там столик с шахматами, и над ним. Сами, собственно, увидите.
Римма напряглась, но виду не подала.
Дошли до аппендикса в конце коридорной кишки. Он освещался лишь сквозь квадратики решётки и листву деревьев скудными солнечными лучами. В углу между сутулым стеллажом с книгами и шваброй в эмалированном ведре прикорнул столик с облупленным лаком. Ножки его были привинчены к полу болтами. Римма сразу вспомнила допросную в отделе. На столике покоилась запылившаяся шахматная коробка.
Она вопросительно посмотрела на довольного собой доктора с застывшей между седыми усами и козлиной бородой улыбкой. Он взглядом учителя указал на стену. Римма почувствовала боль в ноге, состоявшей сплошь из железа и шарниров. Сморщилась. У кого-то травмированные конечности болели на погоду, у неё – от волнения. Организм, побывавший на краю жизни, больше не был способен реагировать. Для него тревога – шок на повторе. Кровь внутри будто густела, тело костенело, а нога адски горела и ныла одновременно. Но Римма со временем научилась жить, стараясь ничему не удивляться. Но не в этот раз. Прочла мантру, лично сконструированную из молитв, междометий, песенных куплетов. И более пристально вгляделась в картину на стене, с которой не сводил глаз главврач.
На полотне в рамке явно гуашью изобразили пару. Идущую по лесу, взявшись за руки. За ними дом с синей дверью. А перед ними золочёные шары. Они были так детально прорисованы, эти шары-огни, что Римма могла поклясться: внутри каждого видны глаза. Не одного и того же человека. Разных.
– Что это за?.. – только и выдавила она.
– Картина! – констатировал факт доктор, удивляясь её вопросу.
– И без вас знаю, что на ней? Я уже догадалась, кто автор. Он как-то трактовал писанину?
– А как же. Это души невинно убитых.
– Кем?
– Ну, эти вопросы вы должны задавать не мне. К-хм. Это больше по вашей части. И, как вам сказать, он художник с больным воображением, он так видел, – глаза мужчины поблёкли. Он будто сдулся. – Что ж, надеюсь, был вам полезен?
– Более чем. Я это забираю, – Римма сняла картину со стены.
Врач пожал плечами.
– А, кстати, адрес Прохорова запишите. Хотя, уверен, у вас прекрасная память и считывается сразу – вы незаурядная личность. Господину Прохорову повезло. Вы!.. – Доктор всадил очки в глазницы и вперился как ящерица сквозь линзы на Римму. Не моргая. Волосы у нее на затылке зашевелились, хотя не из пугливых. Многое повидала.
Путь её в органах был долгим. Послужила и кинологом в начале карьеры, и в группе захвата, потом учёба, оперотдел, снова учёба. Отдел убийств. Римма при своих исходных данных: трудолюбии, целеустремлённости и с учётом отсутствия семьи и детей могла сделать успешную карьеру и сидеть в главке с погонами генеральши. Но звания её интересовали мало, как и деньги. Она никогда не думала о насущном, где жить, что есть. Главное – методично раскрыть очередное дело с минимумом затраченного времени и энергии. Головоломки – её страсть.
Для считывания психологических портретов и общения с неприятными особями у неё в отделе была барышня. Подружка, бывшая сокурсница Зотова из академии. Толковая девица, но этот ярко-алый маникюр, напоминающий по цвету артериальную кровь. Бр-р. Римма мотнула головой, зафиксировав цепочку мыслей. Остановилась на крови. Связь. Родство.
Забыв попрощаться, она устремилась, припадая на покалеченную ногу, в кабинет врача. Схватила тетрадь, картину запихнула под широкую кожаную куртку. «Благо "оверсайз", под неё при желании можно было и Павлинского запихнуть», – подумала Римма, вызывая такси.
Глава 4. Неожиданная встреча
Она любила сидеть впереди, вытянув ноги. Но в такую глушь, видимо, кроме баклажановой «четвёрки» с крякающей подвеской никто бы не поехал. Хмурый таксист из ближнего зарубежья со сдвинутыми у переносицы мохнатыми бровями, в тюбетейке поверх шапки, мог дать фору на кастинге любому актёру-разбойнику из фильма про Али-Бабу, подумала Римма. И напела под нос «хатуба-хатуу-уба, уу, хатуба».
С заднего сидения Римма заметила в зеркале потеплевший взгляд водилы. Он медленно повернулся, расплывшись в золотозубой улыбке, покачивая головой и подвывая в такт мелодии. Римма умела подкупать людей, просчитывая их лакмусовые бумажки души на раз. Она попросила сдвинуть переднее сидение до упора. Никогда не видела, чтоб так старались даже за деньги угодить. Несмотря на дребезжание гниющего металла и воняющий бензином салон, расслабилась. Ей главное – доехать до районного центра. А дальше на комфортабельной электричке – почти до подъезда.
При проверке билетов в электричке контролёр выхватил взглядом красную корочку. Римма заметила, что он заметил. Глаза его забегали. Майор Киборг терпеть не могла мельтешащий взгляд, который она ловила не так уж и редко, особенно у людей профессий, вынужденных ходить по форме. Как говорила Зиночка, профайлер отдела, форма в подсознании – признак власти. И ты вроде бы с признаками, но без возможностей. А блуждающий взгляд… Римма и без профайлера знала ответ. Человек по привычке растерялся, стушевался, это не всегда означает, что билетёру есть что скрывать и вчера он, к примеру, зарубил топором старуху-процентщицу.
Римма достала из пакета тетрадь, когда проверяющий отошёл, откинула пластиковый столик и открыла её в том месте, где были вырваны листы. Почувствовала едва уловимый запах, поднесла к носу: хлор, чернила, какой-то не резкий, но знакомый запах. Орех, что ли. И тут на колени упала шелуха тыквенной семечки.
– Едрит твоё на коляске. Тыква. Семечки. Ищи, ищи след, Римма.
– Ох, извините, это вам.
Всё тот же билетёр с бегающими глазами склонился перед ней с подносом. В чашке с серебряным подстаканником РЖД дымился чай. Римма, которую коллеги иногда называли за острый нюх бигли, учуяла – услужил. Напиток не из пакетиков.
В бумажном конверте бутерброд с красной рыбой. Зачёт, прям от души зачёт, подумала Римма и наградила мужчину слабым кивком головы.
– Вы меня не узнали?
– Нет, не так часто путешествую по жэдэ, – Римма отвернулась к окну. Почему с её нежеланием общаться все так и норовят завести разговор? Проклятие какое-то. – Спасибо за презент, неожиданно и всё такое.
– Я Макс, Помните аварию? Думаю да, я тоже хотел бы её забыть. Но не вас.
– Макс, это не ты меня, а я тебя должна благодарить, ядрёна балалайка, даже имени не спросила. Ты ведь меня вытащил… Бляха-муха!
– Нет, вы меня вытащили и потеряли сознание. Я оклемался и пытался оттащить вас с дороги. Битый небитого везёт, одним словом.
Он криво улыбнулся, щека будто уползла за скулу, и тут-то Римма поняла причину его суетливого взгляда. Неврология. Пригляделась внимательнее, парень когда-то был симпатичный, но она не помнила, чтобы представлялась или он называл тогда имя. Интересное это состояние – между жизнью и смертью. То состояние, о котором долгие годы она пыталась забыть. И вот опять. Задрожали руки, побежали чёрные круги перед глазами.
– Возьмите визитку, вдруг смогу быть полезным. У меня большая коллекция марок, редких, даже антикварных книг, старых журналов. Историков бывших тоже не бывает. Буду счастлив помочь. Как ещё могу отблагодарить, не знаю, – мужчина помялся и, опустив плечи, удалился.
Римма открыла тетрадь на произвольной странице, чтоб только отвлечься от назойливых воспоминаний, и принялась читать.
«Я буду долго объяснять, что было. Важно, чтоб не закопали они вместе. Вместе с ними.
Сева плохой.
Оля плохая.
Сева ходил в лес и приводил их
Я всегда следил. Но не мог терпеть криков. Эти крики невозможно помнить слушать
терпеть. Молчать.
Остановить. Мешает она убить Она Г.
Терпеть не могу.
Сева ставит новые опыты и запирает меня. Я гнию как и они.
Они заставляли
Несчастные кричали нежудик нежудик капас. Я прятал этих детей.
Все закончилось.
Это прочитают важные люди.
Тогда узнают Сева кто…»
Глава 5. Переход
За размышлениями о записках сумасшедшего Римма не заметила, как добралась до своей станции. Выходя из электрички, она в нагрудном внутреннем кармане ещё раз проверила наличие тыквенной шелухи в полиэтилене. Выдохнула случайную встречу. Тряхнула проволокой тёмных волос, будто можно избавиться от будоражащих подкорку воспоминаний. И вышла в прохладу подмосковного вечера.
Картинка в её голове становилась всё выпуклее, и даже если не прислушиваться к чуйке, выстраивался логический ряд событий. Или нет? Два маньяка на пенсии, которым пару понедельников осталось, в уединённом частном секторе измывались над людьми. Племянник укокошил родню, возможно, у него были свои планы на домик. Который ему не светил. Надо, кстати, пробить по другим прописанным. Тут цветочек аленький тоже не выходит… Так. Если он псих, ему положен опекун. Отпадает версия: убийство из-за хаты. Хм-м-м, возможно, лютые старики издевались над пареньком. И эти словечки «нежудик», «капас». Жаргон? Ладно, надо домой. Или на такси прокатиться, ведь местечко, означенное в газетах, не так далеко. Если позвоню Зотову или Павлинскому – они приедут, но сколько придётся слушать ненужной инфы.
Римма посмотрела на резко потемневшее небо. Тучи, словно орда печенегов в мохнатых меховых шапках с косматыми бородами, пленили солнышко. Накинув на него кучевую иссиня-чёрную шкуру. И поволокли за горизонт. Тут же над строем деревьев в зелёных кафтанах вспыхнул кровавый закат. Римма вспомнила четверостишье Цветаевой и пробубнила под нос:
«В вечную ночь пропадёт – погонюсь по следам…
Солнце моё! Я тебя никому не отдам!»
Засмотрелась на чудо-солнце, которое уже тысячелетие восходит и заходит. А у человечка такая короткая жизнь.
«Нет, откладывать не буду. Погонюсь по следам. Ядрена балалайка».
Римма подождала, пока поток людей с поезда растворится за турникетами, и вышла со станции последней.
Настырно под куртку лезла наглая прохлада, пахнуло осенью, слежавшимися листьями. Те, как письма, выброшенные из окна разочарованной в любви дамой, падали на остывающую землю. И Римма почувствовала себя ею. Разочарованной в любви. Так долго возводить посмертно из отца идола. По кирпичику создавать его образ, неживой, но монументальный, который как памятник вырос в сознании до циклопических размеров, и не было ему замены. Ни в мыслях, ни в этом мире. Она не представляла мужчину лучше, умнее, благороднее. Пока не встретила ЕГО.
Он безжалостно расправился с памятником. Убедил Римму, что отец её живой человек. Он мог ошибаться, иметь изъяны и в конце концов умер. Как и все мы. Римма, отпусти его, сказал Он. И она отпустила. Влюбилась как кошка, единственный раз, скорее миг. Ведь, будучи потомственным следователем, девушка быстро раскусила статус «любимого». Он был отправлен «на хутор». А беременность успешно прервалась после той самой стрельбы, аварии, комы.
Почему снова все эти воспоминания? Римма давно так не колебалась, значит, дело сложное. Если пробило на мокруху. Так Римма называла редкие моменты плаксивости. Ввела точку местоположения в приложении такси, которую прислал Зотов.
***
Машина подъехала минут через пять. Водитель был хмур, усат и одутловат лицом. Римма мысленно поблагодарила его за редкую для его профессии молчаливость. Мужчина даже не задал вопросов, из чего майор сделала вывод – частный сектор жилой. Каково было её удивление, когда вместо покосившихся заборов и расхристанных домов она увидела большое бело-серое строение. В несколько корпусов.
Римма оглядела железобетонную махину, сфотографировала вывеску на центральном здании. Увеличила снимок на телефоне. Хм-м, «НИИ реабилитологии и протезирования». Вот те на. Нет чтоб у мистера Гугла выяснить, припёрлась – не сотрёшь.
Она прошла к главному входу. Проникла сквозь железную калитку, позвонив по домофону. В камеру показала корочку, и моментально щёлкнул электрозамок. Территория оказалась огромной, ухоженной, напичканной клумбами и скамейками. Главную аллею перегородил основательный фонтан. Римма свернула с центральной дороги и решила обогнуть здание. В надежде, что на местности обнаружатся какие-то признаки бывшего частного сектора. Что называется, поводить носом. Ищейка она или кто.
За больничными корпусами оказался смешанный лес. Преимущественно сосновый. Женщина вгляделась в темень, фонарей тут не было, как и тропинок, лишь сетка-рабица дребезжала на ветру. Включила фонарик на телефоне, оглянулась на освещённую территорию. Никого. И пошла вдоль решётчатого забора, пока не наткнулась на дыру между покосившимися столбами.
Нырнула, посветила внутрь, в чащу. На мгновение показалась корявая тень среди силуэтов деревьев, Римма мотнула головой, яростно растёрла лоб, чтоб хоть чуточку унять нарастающую боль. И тревожность. На хрена вот лезу, нет чтоб дождаться утра, вернуться с мужиками. Нет, азартен Парамоша.
Порыв ветра и падающие с треском поломанные ветки отвлекли от пустых размышлений. Застыла, прислушалась. Холодок промчался по спине, вспорхнула птица, шумно шлёпая крыльями, зашуршали опадающие листья. Кинула луч света в сторону шорохов впереди. Ш-ш-ш, зашумел лес. Зашумело в голове, и резко выключились звуки. Римма знала: ей абсолютно нельзя нервничать. Иначе приступ неминуем. А если она не дома, последствия непредсказуемы. Римма попыталась взять себя в руки, всегда помогала дурацкая считалочка: «Аз, буки, бураки, печёная кваша. Собирайтесь вместе, вся братия наша». Её она повторяла безостановочно, пока хватало дыхания. Вдох. Кружится голова. Ш-ш-ш-у-у-шур-ш. Закрыла глаза, присела на корни. Мутит. «Аз, буки, бураки, печёная кваша. Собирайтесь вместе, вся братия наша».
Яркая вспышка перед глазами, словно кто-то резко включил лампу дневного света перед носом в тёмной комнате. Щёлк. Отключилась. Ни тепла, ни холода. Шур-шур-шу… Шаги шелестящие, прерывистое дыхание. Не её. Яркий солнечный свет, смешанный лес сменился сосновым, запахло смолой. Кто-то коснулся плеча. Отпрянула. Обернулась. Заплаканная девушка. В распахнутом зелёном суконном кафтане, в груботканом платье, оборванном внизу. Лицо, руки в крови.
– Что случилось? Ты кто?
– Išsaugoti!
– Да что случилось?
Девушка приблизилась, упала на колени, вцепилась в джинсы Риммы с такой силой, что штанина надорвалась. Римма откинула незнакомку: «Что ты сказал…»
Она не успела договорить. Послышались надрывные мужские голоса, топот копыт. Их окружили всадники, у некоторых были кольчуги поверх странных костюмов, подобные она видела на картинках в книгах о крестоносцах.
Один заорал на неизвестном языке так, что лошадь под ним встала на дыбы. Он замахнулся кнутом на женщин. Трое всадников спешились, набросили мешковину на беглянку, кинули на круп коня. Последнее, что помнила Римма, – взгляд чёрных узких глаз из-под мохнатой шапки. Глаза убийцы, догадалась она. Взмах его руки, тёплая струйка побежала по лбу, когда почувствовала удар по голове массивной рукояткой кнута. Такую боль она испытала лишь однажды, когда, догоняя преступника на чердаке новостройки, в темноте с размаху врезалась головой в бетонное перекрытие. Вот и сейчас она отчётливо услышала, как захрустели позвонки и кости черепа. И потеряла сознание.
Очнулась в полутьме. Свет струился лишь из щели под потолком. Значит, в помещении. Спиной Римма чувствовала холод камня. Глаза не сразу, но привыкли. Потёрла шишку на голове, ощупала себя, одежда сухая, не порванная. Протянула правую руку в сторону. Осторожно, боясь угодить в какую-нибудь ловушку. Стена. Шершавая. Кирпичная? Распрямила левую руку, поводила вокруг. Не в мешок кинули, и то хорошо. Ненавижу замкнутые пространства. Приподнялась. Тут же заныла нога, она припала к стене. Но садиться на холодные камни не было желания. Надо расхаживаться.
Римма сделала несколько шагов вперёд, полёт нормальный. Развернулась и двинулась к стене, из которой пробивался луч света. Приложилась ухом, вслушалась. Вдалеке что-то пищало, голосило, бухало и рвалось. Ей всего на секунду показалось, что где-то, километрах в трёх, идёт концерт «Рамштайна». Прерывистые мощные удары, при каждом подрагивала преграда, разделяющая её с источником свежего воздуха и странных звуков. Пока не раздались свистящие звуки, такие бывают при сработавшей охранной сигнализации, только более громкие. Встряхнулась под ногами земля. Римма машинально расставила ноги. Чтоб устоять. Донеслись адские вопли.
– Это пскопские пищальники князя Василия. Скоро вернётся Смоленская земля Московии, – обратилась к ней незнакомка. Появившаяся словно из ниоткуда.
– Ты кто?
– Для здешних властей, бояр да панов и литовских князей подымщица я. Для того, кто пожелал меня сделать супружницей, – рабыня.
– Это тебя я видела в лесу?
– Меня. Думала, успею найти проход. Если князь Василий не разнесёт эту крепость до этого, так, что камня на камне не останется, туго нам придётся.
– Ты хочешь сказать, что всё это наяву? Я не в дурдоме и не в кино?
– Самая что ни на есть явь, а ты из каких земель пожаловала? – женский хриплый голос приблизился вместе с хозяйкой. Римма услышала дыхание.
– Так из этих же, получается… Мать твою … Только участия в осаде Смоленска в моей биографии ещё не было. Так… А год какой? Сорок первый?
– Дура-баба. Сейчас семь тысяч двадцать третий от сотворения мира.
– Облегчила задачу. Говоришь, осада Смоленска. Василий ведь не один раз на него ходил.
