Мы идем обратно в… ту комнату, где четные спят. Они уже просыпаются, потому что страшно долго спать, но видят меня в дверях и успокаиваются. Получается, я для них старшей стала. Ну такой, которую слушать нужно, как это ни смешно. Сем… Сережа видит это и комментирует сразу:
– Вот и обрели малышки свою маму, – он снова делает со мной это, которое «гладить».
– А что это такое? – кажется, мы спрашиваем хором – и я, и маленькие.
– Мама – это… – он замирает на мгновение, закрывает глаза и начинает рассказывать.
Я слушаю его рассказ о том, что существуют сказочные люди, для которых мы все не игрушки, а свое, родное, и понимаю: я ведь именно так чувствую четных. Несмотря на то, что все мы игрушки, я очень хочу их от игры защитить. Закрыть собой… Что со мной, что? Ведь раньше такого со мной не было!
– Просто ты стала мамой, – как-то очень ласково говорит мне Сережа. – И чувствуешь это.
– Четырнадцатая действительно это самое слово, – отзывается Тридцать восьмая. – Которое «мама». Она нам помогает, не хочет играть и чтобы больно тоже не хочет. Значит, она именно это слово?
– Да, Мила, – кивает Семна… Сережа. – Она именно это слово и есть. А сейчас мы поедим, потом постараемся помочь малышкам и будем играть.
Он выходит ненадолго из комнаты, а я обхожу малышек, пытаясь понять это новое свое качество – «мама». Такого ни я, ни они никогда не знали, но четные маленькие, и им очень нужно за кого-то зацепиться. Раньше-то все было ясно – нами всеми играли, и думать некогда было. А теперь, когда хозяев нет… так что буду для них этим словом, раз все равно так получается, что я именно оно.
Вот и бруски. Се… режа называет их «галеты». Я начинаю размачивать эти твердые камни в воде, чтобы покормить четных. При этом делаю с ними то, что он со мной сделал, ну вот это – «гладить», и они буквально тянутся за рукой, прося еще. Они не словами просят, но я просто чувствую, потому что все игрушки друг друга чувствуют, особенно сломанные.
– Се… Сережа, – поправившись, обращаюсь я к нему. – Я для четных, получается, «мама». А они для меня как называются?
– А они для тебя называются «доченьки», – отвечает он мне, вложив эмоции в это слово. Младшие хором всхлипывают, сразу же испугавшись. Но я их глажу по головам, и маленькие успокаиваются.
Наверное, это сказочное действие. Достаточно «гладить» четных, и они сразу же успокаиваются, больше не плачут, при этом смотрят так, как будто я их действительно, как Се… режа говорит – «самая-самая». Это хорошо, что не плачут, значит, не так сильно больно.
***
Белые повязки помогают остановить красную жидкость, которая иногда из нас течет, а круглые синие штуки, которые надо глотать, унимают боль. Спустя некоторое время все четные уже спокойные и не плачут. И тут Сережа начинает рассказывать нам всем о том, куда мы, я так думаю, попадем после смерти. Почему мы попадем именно туда, я не понимаю, но уже верю в то, что он лучше знает.
– Сейчас мы будем учиться немного иг… развлекаться, – сообщает он нам.
Опять незнакомое слово, но я просто жду, что будет дальше, а Сем… Сережа обходит страшные слова. Я вижу, как он останавливает себя, пытаясь объяснить. Наверное, то, что страшно нам, для него означает совсем другое. Странно даже немного это слушать, но малышки начинают включаться в это «развлечение». Сережа даже учитывает, что они не могут ходить, а у Тридцать шестой и с руками что-то еще…
Он какой-то необыкновенный, просто невозможный в нашем мире, и я только и могу, что смотреть во все глаза на это чудо. Что нас ждет впереди, я не задумываюсь, отучили нас всех от этого. Вот интересно, как мы появляемся на свет? Ведь появляемся же как-то? Почему-то никто не помнит себя сразу после инкубатора. И я не помню, хоть и пыталась как-то…
– Семнадцатый… – зовет его Тридцать вторая. – А что будет дальше?
– Дальше… – он вздыхает. – Я постараюсь исправить свою ошибку, а вы в это время посидите тихо в одном важном месте.
– Непонятно, – заключает она. – Ты похож на хозяина и непохож, но мы послушаем тебя.
Он растягивает губы, а потом продолжает рассказывать о сказочной стране. Если я все правильно понимаю, Семна… Сережа хочет нас унести в эту страну, чтобы мы поменьше мучились. При этом убивать он нас не хочет, по крайней мере, так говорит. Какой-то он… Я не знаю, как объяснить свои ощущения. Мне становится с ним спокойно, как в транспортном ящике.
– Скорее всего, меня это сломает, – объясняет он мне, но малышки, конечно, все слышат. – Но я к тому готов. Я поступил очень плохо, угнав корабль, да еще и Ванька погиб из-за меня…
– Почему из-за тебя? – мне действительно интересно, потому что нами играют, но чтобы принялись играть одним из-за другого, я еще не слышала. И ощущается он при этом так, как будто плакать будет.
– Я настоял именно на таком движении, – объясняет он мне, но понять его речь я не могу. – Слушай, Ириша, там, вдали, мы обязательно встретимся! Даже если я тебя сразу не узнаю, но я исправлюсь, обещаю тебе!
И я понимаю: Сережа прощается. Он хочет сделать что-то, что унесет нас в сказку, при этом не думает, что сам переживет это. И все-таки хочет, чтобы я не плакала. Странное какое-то поведение, и его желания странные. И тут он резко поднимается, да так, что я пугаюсь, и куда-то уходит. Четные начинают плакать, а я спешу, чтобы их «гладить» и успокаивать. Куда он пошел?
Возвращается Сережа через долгое время, я и не знаю, какое, но в руках у него ткань какая-то и что-то острое, я отсюда вижу. Он решил нас задушить? Я прислушиваюсь к себе, чувствуя в ответ только теплоту. Значит, Сережа хочет сделать что-то другое, интересно что?
Ответ я получаю сразу же – Семнадцатый начинает резать ткань под ошеломленными взглядами четных, и делать из нее накидки для каждой. Каждая четная получает короткую накидку, закрывающую ее спереди и сзади, и даже я! Вот когда он делает это со мной, я вдруг опять себя чувствую, как в транспортном ящике. Как будто я не сломана и меня не ждет измельчитель. Странное колдовство…
– Это будет у вас одежда такая, – называет он накидки. – Она вас защищает от хозяев.
– Пока их нет? – тоненько спрашивает его Пятьдесят вторая.
– Нет, вообще защищает, – качает он головой. – Пока на вас эта одежда, вами нельзя играть, вот совсем! И в измельчитель нельзя!
– Ой… – кажется, мы это хором сказали.
Он не врет. Я чувствую, что он правду говорит, понимая теперь, почему хозяева были в покровах постоянно – чтобы защититься от таких же. Значит, поэтому нам не давали этой странной «одежды» – чтобы не было никакой защиты от хозяев. А зачем защищаться от хозяев, ведь игрушка же их собственность! Я задаю этот вопрос Семнадцатому, а он вдруг очень странные вещи говорить начинает.
– Ребенок, да и вообще человек, не может быть собственностью, – очень уверенно произносит он. – Вас всех обманули, чтобы вы были покорны воле этих зверей!
– А что это такое? – я уже совсем ничего не понимаю.
Сережа начинает убеждать меня и малышек в том, что разумные существа, люди, так поступать не могут. Нельзя играть живыми людьми, особенно так, как это делали с нами. И мне вдруг хочется на мгновение поверить, что это так, но перед глазами вдруг встает питомник, и я едва не засыпаю от охватившего меня ужаса. А он видит это и сразу же заключает меня в кольцо своих рук, при этом почему-то легче становится. Я с трудом вздыхаю, потому что невозможно это выдержать, а Семнадцатый только гладит меня.
– Не надо, не думай об этом, – просит он меня. – Лучше давай ваши имена повторим, потому что имя – это очень важно.
Ну раз он так говорит, то ему лучше же знать, правильно? Почему-то я все больше привыкаю к мысли, что Сережа знает лучше. И говорит он странные вещи, от которых голова болит да страшно еще становится, но что-то во мне отзывается на его слова. И еще слова о маме… Как он рассказывал, какие эмоции вкладывал – да он чуть не плакал оттого, что никогда не сможет обнять эту четную! И этим заразил меня.
Своим рассказом Сережа показал именно мне, что есть такие слова необычные: «заботиться», «ухаживать» и «любить». Не собственностью принимать, а чувствовать роднее и ближе всего, даже корма! Как у него так получилось, как? Я не знаю и не понимаю этого, но верю, что однажды наступит сказка, нам им показанная, а пока… Я прислушиваюсь, запоминая.
– Вот Тридцать четвертая у нас Инна, – произносит Сем… Сережа. – Сможешь повторить?
– Инна… – послушно повторяет четная, и я ощущаю всей собой – ей нравится это название!
– А вот Тридцать шестая – Веля, – продолжает этот необыкновенный нечетный.
– Веля, – с готовностью вторит она ему, и даже жест этот губами повторяет, становясь какой-то неуловимо другой. Совсем не игрушкой?
– А я? – лезет без очереди Пятьдесят шестая.
– А ты у нас Лета, – он растягивает губы, и четная повторяет за ним.
От этих названий мне становится теплее внутри, как будто в каждом таком слове сокрыта частичка сказки. Значит, правильно называться именно так?
Сириус, седьмое гагарина. Сергей
Со мной связывается папа, он долго смотрит мне в глаза, а затем вздыхает, как будто хочет что-то неприятное сказать, но я не особо понимаю, в чем дело. Вроде бы нашалить не успел, с другой стороны, малышка-то точно никого другого не примет. Хотя о чем я думаю? Чужих детей не бывает!
– Я горжусь тобой, сын, – наконец говорит мне отец. – Но связался я не поэтому.
– Спасибо, пап, – улыбаюсь я, контролируя рукой спящую Катю. Цифры со лба ей удалила еще автоматика, я их только в протоколе нашел, но сны у нее так себе. Впрочем, мама много чего рассказывала, да и дед тоже, так что я, можно сказать, готов.
– Это случилось давно, – начинает в своем обычном духе он. – Одаренные дети отправились на экскурсию и пропали, их, конечно, искали, но…
– Но нашел их прапрадед, точнее их потомков, – киваю я, потому что семейную историю знаю.
– Да, сынок, – вздыхает папа. – Среди них были Лань Пивоварова и Чинь Циаль.
– Из нашей семьи, – добавляю я, потому что я-то Винокуров, мама фамилию менять наотрез отказалась.
– У Чинь было двое братьев, помладше и постарше, – продолжает отец, не реагируя на мои комментарии. – Старшего звали Сергеем. Он с Пивоваровым решил, что ищут не там, не те, не так, и угнал корабль, точно так же исчезнув. И вот теперь в мнемограмме твоей малышки…
– Он был на меня похож, – это не вопрос, я просто понимаю, о чем речь. Мама деду биологически не ребенок, значит, я на прапрадеда походить не могу, а вот на папиных родственников – легко.
– Как две капли воды, – кивает мне папа. – Сынок… Что бы ни случилось, мы всегда поддержим твое решение, береги себя!
– Куда я денусь, – негромко отвечаю я уже погасшему экрану. Такие слова – это не просто так, это папа что-то чувствует. Я, правда, тоже, но это детали, потому что пока мы в сложной ситуации.
Проснется моя маленькая, включу ей фильм для малышей, всяко проще будет донести основные понятия. Но вот то, что в ее памяти человек из далеких годов, а выглядит вполне сохранившимся, разрушает большинство моих построений – малышка действительно из чужой ветви реальности. Видимо, Отверженные там победили, принявшись целенаправленно уничтожать нас и наших детей, ведь они, судя по истории, просто маниакально любили мучить именно девочек. И дед что-то подобное рассказывал.
– Ну как ты тут? – негромко интересуется тетя Маша, заходя в каюту.
– Знаешь, я ее больше своим ребенком чувствую, чем сестрой, – неожиданно признаюсь я. – Да еще папин рассказ… Знаешь, мир, где возможно такое обращение с детьми, существовать не должен.
– А он и не существует, – вздыхает она.
Оказывается, мой предок попал в так называемую «основную ветвь», в которой не было деда. Никто не уничтожил «чужих», а те, кого мы зовем Отверженными, совместно с ними убили представителей тех народностей, из которых создалось известное нам Человечество. Поэтому наши дети для них – игрушки, но Разумные Галактики просто уничтожили эту фауну, а оставшиеся в живых дети оказались заморожены на много-много лет. Там, где они сейчас, фауны больше нет, но и Разумные вряд ли будут разбираться. Значит, дети в опасности…
– Нужен корабль, хоть какой… – понимаю я. – Их нужно спасти до того, как…
Тетя Маша все понимает, не зря она пришла с этим разговором ко мне. Но тут она останавливает меня, покосившись на пошевелившуюся Катю. Я принимаюсь гладить ребенка, отчего она снова погружается в спокойный сон. Пока я ее глажу – кошмаров нет, это я уже выучил.
– Сестры считают, что твой предок приведет корабль сюда, – объясняет она мне. – И тут придется впрягаться тебе, потому что никому из нас они не доверятся. Цвет одежды, как для твоих теть, сейчас не решит ничего – только возраст.
– Я готов, – киваю я, осознавая, что именно хочет сказать сильнейший телепат Человечества.
Искалеченные, замученные дети могут на мне заякориться, и тогда я дедову эпопею повторю. Но в этом нет ничего страшного, потому что чужих детей не бывает, а воспитанный на рассказах деда и прадеда, я к этому действительно готов.
– Аленка говорит, Катя себя умершей считает, – вздыхает тетя Маша. – Именно поэтому не боится. Так что ты учитывай на будущее.
– Знать бы, где они вывалятся… – вздыхаю я, потому что Космос большой.
– Корабли дежурят уже почти везде, так что найдем, – улыбается она мне. – Пойду я, а то твоя дочь уже просыпается.
Стоп, тетя Маша сказала «дочь». Это значит, что она оценила уже мое отношение к ребенку и я зря сопротивляюсь? Я в любом случае зря сопротивляюсь, хоть и вряд ли больше десяти лет между мной и ею. Я чувствую ее своей дочерью уже, потому что на свой возраст Катенька совсем не воспринимается. Это не проблема, на самом деле, существуют и методы, и подходы, особенно после мамы и прапрадеда. Проблема сейчас – избавить малышку от страха, причем подсознательного. А учитывая, что она возможный творец, то с памятью лучше не экспериментировать. Надо ей фильм включить, а только потом объяснять, что такое «мама» и «папа».
– Открываются глазки, – сообщаю я уже проснувшейся… доченьке, тетя Маша ошибаться просто не умеет. – Сейчас умоемся, покормим мою хорошую, а там и экран посмотрим, чтобы интересно было.
– Аленка в таком случае говорит «ура», – сообщает мне Катенька. – Я тоже так буду, можно?
– Можно, конечно, – глажу я ее по голове. – Пошли?
– Да-а-а-а! – совсем как маленькая, реагирует она, уже без страха протягивая руки.
– Умница какая у меня Катенька, – хвалю я ее, утаскивая в сторону гальюна. С туалетом справляется комбинезон, в который она обряжена, но помыть все равно надо будет, правда, не сейчас.
Самое главное, не произносить слов «игра» и «играть». Для малышки в этих словах боль. Плакать будет очень сильно, а тут у нас все равно не госпиталь, несмотря на полноценный Вэйгу. Да и не нужно никому, чтобы ребенок плакал, поэтому у нас есть «развлечение» – новое слово, и нет никаких игр. При этом заменить меня некому, и, когда найдутся остальные, будет ровно то же самое. По-моему, на такой вариант вообще никто не рассчитывал.
На коммуникаторе тем временем загорается сигнал трансляции. Понятно, Человечество сейчас будет извещено о наших находках, включая мнемограмму Кати. Ибо впереди у нас не просто полсотни маугли, а жутко травмированные, искалеченные фауной дети. Но я справлюсь, потому что никого другого, по заключению наших психологов, они не примут.
***
Что меня радует, так это тот факт, что здесь Винокуровы, – есть шанс, что не отмахнутся, ибо просыпается мой дар. А пока Катенька задает мне тысячу вопросов, наблюдая за ежедневной жизнью детсадовцев. Она смотрит и слушает, глядя на экран так, будто там чудеса какие демонстрируются, а не наша обычная жизнь. И хотя я ожидаю подобного, но одно дело ожидать, и совсем другое, когда так…
– А теперь мы будем играть! – говорит воспитательница на экране.
– Ура! – радуются дети. – Игра!
– Почему они радуются? – удивляется задрожавшая Катюша. – Ведь сейчас будет больно!
– Больно не будет, – качаю я головой, прижимая к себе ребенка. – Больше никогда больно не будет. А игра – это совсем не то, что делали с вами, смотри сама.
На экране дети познают мир в игре, за ними жадно наблюдает Катенька, явно решив не бояться или же просто смирившись, а я раздумываю о том, что мне подсказывает интуиция, пробужденная даром. А говорит она, что я должен лететь. Причем с Катей и на эвакуаторе. В точности, как прадед. Вдобавок ощущение необходимости этого нарастает, кажется, с каждой минутой, поэтому я трогаю пальцем сенсор вызова коммуникатора.
– Я точно умерла, – убежденно говорит моя дочь. – Теперь все будет иначе, потому что у меня теперь есть… – она замолкает, неотрывно глядя в экран, где происходит встреча с родителями малышей.
Именно в эти моменты я понимаю: тетя Маша права, даже очень права, я Катю именно дочерью воспринимаю, и эмоции у меня все именно такие. Но вместе с тем растет необходимость срочно идти навстречу остальным детям. Отчего-то я воспринимаю их близкими. Может быть, потому что среди них член моей семьи?
– Ты чувствуешь, – утвердительно говорит тетя Маша, не утруждая себя приветствиями. – Скоро буду. Как малышка?
– Фильм для малышей смотрим, – улыбаюсь я, а она глядит так понимающе и, кивнув мне, отсоединяется.
– Ты мой папа! – произносит наконец Катенька. – Ты себя так же ведешь, значит, ты… – голос становится жалобным. – Папа?
– Да, доченька, – киваю я ей, обнимая пискнувшее дитя.
Ее комбинезон защищает хрупкие кости, поэтому обнимать можно, а дочка смотрит в экран, потом на меня и начинает улыбаться. Странно, до этого момента я не видел, чтобы она улыбалась, но вот сейчас она улыбается мне. Может быть, она копирует детей на экране, но эта улыбка совершенно преображает ребенка, сразу же затихшего у меня в объятиях. Она смотрит на меня так, как… Как мама на деда смотрит, наверное. Неужели это и есть запечатление? Но почему? Как?
– Катенька, мне нужно поговорить со взрослыми дяденьками и тетеньками, – начинаю я, и в глазах ее появляются слезы. – Ты их не испугаешься?
– Ты… ты не оставляешь меня? – удивляется дочка. – Ты с собой меня берешь?
– Да, малышка, – киваю я, гладя ее по голове, при этом реагирует она совсем не по возрасту.
– С тобой ничего не страшно, – отвечает она, всхлипнув.
Полились слезки, потому что эмоции сдерживать она не умеет, да и не нужно ей. Сейчас успокою мою маленькую, и пойдем к тете Маше – обсуждать мои ощущения. Как-то она все-таки быстро восприняла меня. Неужели обычного отношения достаточно? Я не знаю, что это означает, ведь только-только школу закончил, но вполне осознаю: Катя – моя дочь. Ей очень нужен папа, и мама еще.
– Тогда, выходит… – она снова задумывается, что-то вспоминая.
Восемь лет какая-то консервная банка относилась к ребенку, как к животному. Восемь лет! При этом Катя разговаривает, вполне способна о себе минимально позаботиться и в своем уме. Как это у нее получилось? Надо будет внимательнее мнемограмму посмотреть – там точно есть ответ. Ну и…
