Страница 4 из 6
– Герры Фишеры, сообщите всем, что Ленгрис в опасности! Крампус на свободе! – твердит Йонас двум вышибалам. Холод мгновенно подчеркнул их необычные лица румянцем. Однако что именно в них необычного, Герти не успевает распознать, потому что шокирована другим: у одного из них нет глаза: на правой половине лица кожа без зазоров с морщинистого лба переходит в обвисшую щеку.
– Крампус? – с хохотком переспрашивает другой.
Они оба не верят, но Йонас, конечно, этого увидеть не может, поэтому со всей серьезностью сего происшествия продолжает:
– Да, Маринэ Кляйн мертва, а Герти… все видела.
Оба незнакомца предельно скептично зыркают на чужачку.
Теперь высказывается одноглазый:
– При всем уважении, брат Йонас, ты провел в отшельничестве без веры десяток лет, а пристрастившимся к дурману туристам, иной раз, и большая ересь мерещится.
– Чего сразу судишь, Отто? Вдруг несчастная вправду одержима Нечестивым?
Герти воспринимает это за шутку, но на лицах не видит улыбок. Йонас и вовсе бледнеет до того, что по цвету едва ли уступает снегу.
– Не посмеете, – шипит он и вдруг идет на попятный: – Мы уходим.
Сидеть в машине смысла нет: внутри еще холоднее, чем снаружи. Герти, облокотившись спиной на Шмеля, разглядывает витражное окно-розу, пока Йонас суетливо утаптывает перед ней снег.
– Это невыносимо! Не переношу чувствовать себя слепой калекой, которая не в состоянии ничего предпринять!
– Я не слепа, но чувствую себя примерно так же, – находит она, чем приободрить. – Справедливости ради, я бы тоже себе не поверила. А долго проповедь идет?
– Около часа, но еще молитвы и причастие. Все вместе займет около полутора часов.
Герти осматривается: ничего поблизости кроме густого пихтового леса.
– Тебе нужно в больницу, – советует Йонас. – Она в центре, у ручьев.
– А ты?
– Я в аварию не попадал и с горы не падал. Буду дожидаться снисхождения Преподобных.
– Будешь стоять здесь на холоде полтора часа?
– Ничего, подожду.
– Ты же ничего не ел. Поехали.
Она открывает пассажирскую дверь и, обойдя машину, садится в припорошенный салон. Ее примеру неохотно следует и попутчик.
С подъездом к поселению просторные шале и небольшие белые домики мелькают все с большей частотой. Прохожие и машины возникают на пути все чаще и, само собой, внимание к себе Шмель привлекает немерено. Чему удивляться: помятый капот, многочисленные царапины, в довершение картины редкие осколки вместо лобового стекла.
– Как только изгоним Крампуса, сразу отдам Шмеля в мастерскую, – в шутку говорит Герти, хотя уже и не уверена, сочтут ли здесь это за шутку.
Йонас издает мрачный, но все же смешок. Можно считать успехом.
– Ты дала имя автомобилю.
– Разумеется да.
Он вздыхает.
– Все в Мюнхене такие материалисты?
– Это ты мне говоришь? Забыл, как угрожал жертве аварии за пожитки охотничьего домика?
Снисходительную улыбочку и задранный длинный нос эти слова быстро опустили.
– Неуместное сравнение.
Желтая машина занимает одно из свободных мест на парковке перед зданием, миниатюрного, для больницы, размера. Клиника ютится в гуще строений по соседству со множеством подобных белых каркасных домов.
– Приехали. Тебя отвести или?.. – Судя по выражению его лица, обида еще не прошла. – Ах да, у тебя же есть палка.
– Трость. Не палка, – строго уточняет тот и демонстративно выходит. Перед тем, как безжалостно хлопнуть дверью, дает знать: – Буду ждать тебя на площади.
Герти сидит еще в машине какое-то время, совершенно не понимая, как ей на все это реагировать.
В травматологии надолго не задержали: обработали раны, наложили пару швов да повязали бандаж на потянутое плечо. Однако за это время снегопад успел возвратиться. Радости у автолюбителей он не вызывает никогда, а у автолюбителей без лобового стекла и подавно.
Искать главную площадь нет необходимости – та совсем неподалеку и является единственным источником навязчивых рождественских запахов. Тут по кругу расположились прилавки с игрушками, глинтвейном, имбирными пряниками, кексами с марципаном. Ввиду выходного дня, даже в ранний час народ бродит, суетится, что-то приобретает. Совсем как в Мюнхене. Как будто и не было этого черта на дороге. Герти тоже берет кружечку глинтвейна и подсаживается за деревянный столик к своему знакомому.
– И снова здра…
– Тс!
За спиной слышится:
– …я не могу дозвониться до Лукаса уже вторые сутки. С ним что-то произошло, я сердцем чувствую…
– Сохраняйте спокойствие, фрау Шульте. Бригада уже выехала на разрыв.
– Комиссар! – внезапно вторгается в диалог запыхавшийся третий. – Комиссар Зингер, еще одна пропажа. На этот раз ребенок…
– Да что такое! Никто сегодня не позволит мне выпить и одну чашку кофе! – Женщина совершенно точно не рада подвернувшейся работенке.
Йонас протягивает обильно посыпанный кунжутом брецель в бумажном пакете.
– Я взял тебе.
Это не может не вызвать улыбку.
– Крендель! Теперь этот день не так уж и безумен.
– Всяко лучше, чем ничего. Который час?
Зрячая сверяется с уличными часами.
– Без пяти минут десять.
– Как же долго сегодня тянется время. Едва сдерживаюсь, чтобы не закричать всем бежать и спасаться, но, боюсь, кончу в лечебнице.
– Они никогда ничего не замечают, – озвучивает аксиому она и отпивает своего пряно-виноградного напитка. – Даже того, что творится прямо у них под носом. Либо считают это наваждением, что немногим лучше.
– Зачем вам глаза, если вы им не верите?
– И вправду, – вырывается смешком. Говоря, она почему-то не задумывалась о себе.
Покончив с ароматным брецелем, Герти спрашивает:
– Поедем? Может, закончат раньше?
– Давай ты отвезешь меня, а дальше я сам.
– Почему? Потому что я «туристка-наркоманка» и они не станут слушать, даже если я единственный выживший очевидец?
– Если они вдруг посчитают тебя одержимой…
– И что? – с беспечным задором усмехается она. – Побрызгают на меня святой водой?
– Ты не понимаешь… После их обрядов экзорцизма люди превращаются в запуганных кукол, а иной раз и вовсе… не выдерживают.
– Умирают? – выпадает она, с трудом завершив глоток напитка. – Что же такое происходит, что люди… не выдерживают?
Йонас подается ближе и сходит на шепот:
– Их заковывают в цепи, морят голодом, изгоняют Лукавого раскаленными крестами, а от подробностей, как они очищают Святой водой я лучше воздержусь.
Герти торопеет. Хотя она никогда не имела особого доверия к Католической Церкви, все же о таких зверствах со стороны духовенства и подумать не могла.
– Какой кошмар… А разве… Разве так можно? Не нужно разрешение Папы?
– Разумеется, так сейчас никто не делает. Это средневековье…
Стук челюстей щелкунчиков-орехоколов за прилавком напротив вдруг становится невмоготу громким, что приходится различать слова собеседника по динамике его губ. Тук… Тук… Тук…
– Разрешение от епископа не нужно, если достаточно покрывания паствы. Они и правда верят, что лишь наш род способен на спасение человечества.
Тук… Тук… Тук…
– И ты тоже… участвовал в этом?
– Лишь единожды… – Тук. Внутри все иглисто сжимается в один комок. Его отчужденный взгляд еще больше проваливается куда-то внутрь себя. – Это было ужасно… Их было двое… Оба погибли. Чтобы не восприняться одним из пособников Дьявола, нужно присутствовать до конца.
Отпустив воспоминание с полным выдохом, Йонас возвращается.
– С тех пор не желаю иметь с Церковью ничего общего. Кроме одного… – Последнее он произносит, бесшумно шевеля губами, и касается центра груди. Под свитером определенно что-то таится.
– Не вини себя. У тебя не было выбора. – Хотелось бы ей сейчас быть помягче голосом, да только все вокруг вдруг стало ощущаться искусственным.
– У человека всегда есть выбор, и моим стало малодушие.
Они оба молчат с пару минут.
– Пора отправляться. Отвезешь меня?
На обратном пути через ярмарку все взгляды захватывает прилавок с мерцающими снежными шарами самых разнообразных сюжетов: прибывающий поезд, катания горожан на коньках, игры ребятишек в снежки, испускающие свет милые деревушки. Словно маленькие миры, чьи жители обречены на вечное прозябание в стеклянных камерах. Взор Герти падает на запутавшиеся в ее светлых волосах, будто мотыльки, снежинки, а после охватывает окружение. Снежные крупицы, подобно блестящему конфетти, неспешно опускаются на жителей. Много ли у них отличий с узниками снежных шаров? Целый мир – для них, один шар – для Крампуса.
Помятый автомобиль вновь останавливается перед обособленным храмом. Основная масса прихожан к этому моменту уже разбредалась по округе. Не на транспорте – пешком. Уходили в лес или сгорбленно шли вдоль обочин, несмотря на отсутствие всяких построек в радиусе трех километров.
Без году неделя друг с белой тростью идет внутрь; Герти, как и договорились, остается ждать в машине. Проходит двадцать… тридцать… сорок минут, что продрогшее тело велит заглушить двигатель и самой пойти в Храм Господень, и только она выходит из машины, как створка арочной двери приоткрывается, а за ней появляются хорошо различимые и за сотню метров беззрачковые глаза.
– Пастор хочет тебя выслушать, – докладывает их владелец, как только расстояние было преодолено.
Однако идти туда он ей не позволяет.
– Но ты не обязана. То, что я сказал тебе, не было преувеличением. Садись в машину, уезжай прочь и не возвращайся в Ленгрис никогда. Придумаю другой способ их убедить.
Рассказ о методах Фаульбаумов не показался Герти недостаточно впечатляющим, но что-то не позволяет ей сбежать, как она сбегала всегда. Что-то манит войти в храм с темным окном-розой. И это даже не морозный воздух, склеивающий ноздри.
– Не просто же так я здесь, верно?
«Здесь» – место неопределенное, многозначное. Где именно «здесь»? В Ленгрисе? Перед старой церковью? В этом мире? Но Йонас смыл понимает и убирает руку с плеча.
Внутри холодно. По крайней мере, снимать верхнюю одежду, в отличие от остальных, Герти не хочется. Йонас провожает по каменной лестнице на второй этаж с рядами дверей, за одной из которых находится кабинет пастора.
Мрачный, холодный, со множеством свитков и священных книг (не только лишь Библии, но и прочих, о коих Герти прежде даже вскользь не слышала). Отец Еремиас и темноволосый священник спорят о чем-то со стариком. Тот тоже из духовенства, судя по сутане. Их спор завершается не из-за посторонней, а из-за безапелляционного и хлесткого: «Но сейчас Я пастор». Старик только тогда замечает пришлую, рявкает: «Libera nos a malo!3» и шаркает прочь.
Прежде стоящий у окна пастор нерасторопно садится в свое добротное кожаное кресло.
– Брат Йонас поведал, что вы родом отсюда, – медленно, почти не размыкая тонких губ и даже не глядя, обращается он. – Вы крещеная?
– Да.
– Если вас крестили здесь, то брат Лука… – Он обменивается кивком со вторым священником. – Сможет найти ваше имя в архиве.
Не получив ответа, он переводит на нее свой тяжелый взгляд.
«Он ждет имя…» – догадывается она.
– Герти… Герти Шмитц.
Пастор с вялым раздражением моргает и уточняет:
– Полное. Данное при крещении.
