Дети успели оповестить взрослых ещё до того, как мы подъехали. Встречать нас вышли из каждого дома, тепло пожимали руки, справлялись о здоровье, звали непременно угоститься. Этак, если ко всем ходить угощаться и недели не хватит.
– Дайте Егору с дороги отдохнуть, – нахмурился Куланбай, завернув к себе во двор. Дом у него был неплохой – добротный сруб пятистенок. Встречать нас вышла его жена – Кунсулу, а дети уже давно крутились рядом, пятеро малышей.
Меня проводили в избу, усадили за стол, где, поджидая нас, стояли ароматные баурсаки и шелпеки, парило свежесваренное мясо, на большом блюде, поверх варёных кусочков теста исходили соком казы-карта и жал-жая. Это угощение особое, не каждому гостю его предлагают. Стало быть, крепко здесь Егора уважали, не подвести бы людей своей неграмотностью. Даже неловко стало, народ ко мне со всей душой, а я ни ухом, ни рылом не ведаю, что с их колодцем делать.
После сытного ужина Кунсулу постелила мне на кухне:
– Ложись отдыхать, Егор-ака. Завтра и за дело возьмёшься.
Спорить я не стал: после такой обильной трапезы глаза закрывались сами собой. Стоило только лечь, как крепкий сон смежил веки.
Глава 5
Утром рассиживаться за столом я не стал, испросил лопату, вёдра, отыскалась и крепкая верёвка. В помощники вызвался сам Куланбай и его сосед – рослый детина по имени Матвей.
Без подмоги в таком деле никуда. Вода иногда начинает прибывать очень быстро, и тогда от этих двоих зависит моя жизнь.
Колодец стоял на околице, там уже собрались бабы деревенские, посудачить и посплетничать. Ребятня крутилась рядом, интересно поглядеть, как я воду им верну.
Я обвязался верёвкой, конец отдал Матвею и Куланбаю, подхватил ведро и лопату, мужики потихоньку травили трос, опуская меня вниз. Воды в колодце было по колено, и правда, ушла. А та, что осталась. И водой-то её не назовёшь – грязная жижа. Не сам колодец засорился, кто-то постарался над этим. Всё дно завалено глиной и мусором, ладно потом расспрошу, как дело было. Я взялся за лопату, сгребая сор в ведро, вниз спустилась ещё одна верёвка, к нему и привязал ёмкость за ручку. Наполнив, дёрнул, Куланбай вытянул ведро наверх, вытряхнул, опять спустил мне. Так, потихоньку очищал колодец от сора. Дело долгое, скрупулёзное. Оставь хоть часть мусора, и вода вновь портиться начнёт. А будет ли она здесь? Почему так резко обмелел колодец? Непонятно.
Время близилось к обеду, когда удалось собрать всё, что сюда накидали. Я глядел себе под ноги, вспоминая, что делал мой предшественник. Вздохнул и решил попробовать сам, опустился на колени, прижав руки ко дну, закрыл глаза, пытаясь почувствовать грунтовые воды. Пока лопатой работал, холода не чувствовал, теперь же озноб пробрался под кожу, мышцы ног сводило, пальцы теряли чувствительность. Вода закралась под одежду, вымыла последнее тепло. Зябко, сыро. И не чувствую ровным счётом ничего.
Дрожа всем телом, поднялся. И как дальше быть, не знаю. Наверх же и подниматься стыдно. Как в глаза людям глядеть? Делать нечего, снова опустился в воду. Зажмурился как мог, постарался унять озноб, продирающий тело с ног до головы, выкинул все мысли.
Вобрал воздуха побольше. Задержал дыхание. Резко выдохнул!
И вдруг…
Под ладонями точно зашевелилось что-то живое. Неужели?.. Вода? Ощущение похожее, когда опускаешь руку в речку. Течение скользит сквозь пальцы, ластиться к ладони, точно кошка. Так и здесь, только под землёй, неглубоко. Отчего же колодец пуст? Странное оцепенение охватило меня, и через секунду я будто смотрел на себя со стороны. А в голове всплывали образы чужие. Видел, как сверху в колодец посыпалась глина, за ней мелкий сор: ветки, листья. И вода… обиделась. И так бывает? Ушли грунтовые воды глубже. Не придумав ничего лучше, я стал звать их обратно, мысленно рассказывал, что вычистил всё, мусор убрал, хорошо теперь в колодце. Не знаю, сколько простоял так, только очнулся, когда почувствовал, что вода поднялась выше, к самому подбородку. Ключ пробился не подо мной, где-то сбоку. Заполнялся колодец.
– Тащи! – дёрнул я верёвку, прихватив с собой лопату.
Трос рванулся, подхватил меня и потихоньку потянул наверх. Скоро я стоял под жаркими лучами солнца, дрожа, как заяц под осиной.
– Я баньку истопил, – прогудел Матвей басом, – идём, пока не застудился.
Отказываться не стал. Влетел в парилку, сбросив с себя одежду, с наслаждением растянулся на полке. Следом зашёл Матвей, поддал парку, замочил душистый берёзовый веник:
– Сейчас попарю получше, и согреешься.
Парились мы долго, выходили на улицу, где на скамье стоял холодный квас, отдыхали и шли снова.
Вечером пришёл за нами Куланбай:
– Намылись? Ждут вас все, идёмте со мной.
У него во дворе был накрыт стол. Видно, вся деревня расстаралась: мясо, овощи, квас, мутный самогон, пироги, рыба, чего тут только не было!
За столом уже сидели мужчины. Я сел рядом с хозяином, и полилась неспешная беседа. Старики выспрашивали, отчего обмелел колодец. Таиться не стал, рассказал, как было и что видел.
Седой дед, с белыми как снег волосами и бородой, глянул на меня из-под нависших бровей:
– Понятно теперь, почему так вышло.
– Может, и мне поведаете? – придвинулся я ближе.
– Отчего же не рассказать, – кивнул старик, – сам видишь, деревенька наша на отшибе ото всех. И у всех подворье огорожено тыном.
Правда, каждый двор напоминал Форт Боярд, ограды были высокие, крепкие.
– А как иначе? – продолжал дед. – Зимой ведь и волки лютуют, редко, а бывает и медведь-шатун попадётся, лихие людишки, опять же, заглядывают, до чужого добра охочие. Летом же скот по дворам держать не с руки. На лугах пасётся, в ночное водим. И собаки есть – охрана, и ружьишки имеются, но ото всего не убережёшься. Вот и на той неделе, налетели ночью барымтачи. Мужиков отвлекли, дворы огнём закидали, а сами кинулись к стадам. Поуводили лошадей, барашков порезали. Кто в ночном был, тоже потрепали изрядно. И, видишь оно как, решили колодец изгадить.
Старик замолчал, жевал впалыми губами. Мужики тихо загудели, каждый спешил добавить своих воспоминаний.
– Теперь-то вода есть, – улыбнулся я, довольный собой. Только сейчас понял, что отозвалась сила, которая тому прежнему Егору дана была. Странное ощущение, настоящая магия, по-другому и не скажешь, не объяснишь.
Долго мы ещё сидели за столом, лились разговоры ручьём, чуть позже подсели к нам и женщины. Ночью, проводив всех со двора, Куланбай повёл меня в горницу, спать. Кунсулу с детьми прибирала со стола, только я этого уже не слышал. Трудный день, нервный, уснул, как младенец в люльке.
Следующим днём, спозаранку засобирался домой. Куланбай поднялся, вышел во двор, вернулся с бараньей тушей:
– Как обещал, Егор-ака. Не обидели мы тебя?
– Что ты, довольно за работу. Дарьюшка моя рада будет, – просить больше неудобно, у самих ртов немало.
Мы собрались в дорогу, провожать нас вышла вся деревня. Женщины совали узелки с пирожками, свежее молоко. Скоро наша телега напоминала лоток базарный с выпечкой. Аж дух печёного стлался по дороге за нами.
Я торопился домой, степняк подгонял лошадку, та споро перебирала ногами. Вот уже и знакомый лес, останавливаться на привал не стали. Куланбай вернуться спешил засветло. Пожевали на ходу пирожков, запили молочком.
Раскинулись перед нами луга, завиднелись крыши Кривцово, сердце рванулось туда, к семье. Как же стало, что так прикипел я душой к этим людям? И чужими язык не поворачивается назвать. Стоял полдень, но улицы были пустыми. Даже вездесущих кур не видать.
– Что-то неладное творится, Егор-ака, – оглядывался по сторонам Куланбай, подгоняя кобылу. Домчали до дома.
– Зайди, передохни с дороги, – предложил я степняку.
– Не обижайся, только ехать мне надо. Семья ждёт. Он сгрузил мясо, все харчи, что в дорогу дали, и повернул тотчас назад, запылила по дороге колёсами телега.
Во дворе было пусто и стрёмно стало на душе: неужели в моё отсутствие что-то случилось?
Семья отыскалась в доме. Все сидели на кухне: лица взволнованные, даже испуганные.
Я бросил скарб на стол:
– Чего это с вами? Помер кто?
Даша обняла меня, отец поднялся со скамьи.
– Пошли, покажу.
– Не ходили бы вы, от греха…, – жалобно сказала жена.
– Погодь, не мельтеши, – насупился отец.
Покинули дом, старик отворил ворота, осмотрелся по сторонам и махнул мне рукой.
Двинули до соседнего проулка между домами, отец крадучись шёл впереди, выглянул из-за угла:
– Сам смотри, – кивнул мне, – сильно не высовывайся.
Я был полон удивления, но сделал, как велели. За вторым домом стояла хата Данила и Евдокии. Хорошая семья, деток четверо. Сыновья взрослые уже, дочь подрастала, красавица-Лукерья, коротко Луша. Хозяйство, как у всех: корова, лошадь, гуси, куры. Надел земельный.
Возле их ворот стояла телега с высокими бортами, около неё лениво развалился военный с ружьём в руках, мимо него сновали и другие, вынося из дома всё, что было ценного. А в телеге, неловко завалившись набок, сидел Данил, спиной ко мне. В повозке лежали тушки гусей и куриц, птицам просто шеи, что ли, посвернули? Непонятно отсюда. На задке привязана хозяйская лошадь. За Данилом виднелся домашний их же скарб.
– Корова где? – спросил у него какой-то тип, высунувшийся со двора.
– Знамо где, – огрызнулся хозяин, – на пастбище.
Тип нырнул обратно. Тихо на улице, в соседних домах даже ставни затворили, как будто можно просто отгородиться от чужого горя и страха.
Послышалась возня, к телеге выскочила Евдокия, без платка, волосы растрёпанные. Подлетела ближе, вцепилась в борт. Лицо белее мела.
За ней выскочили двое.
– Забирайте всё, – обернулась женщина, повернувшись спиной к повозке, – мужа за что?!
– Уйди, дура, – подскочил к ней стоявший в дозоре, – хужее будет.
Евдокия прижалась к борту, Данил наклонился ниже, что-то зашептал ей, та тряхнула головой.
– Пожалейте, люди добрые! На кого же меня и деток оставите? Один у нас кормилец.
К ней подошёл хмурый тип, хромой на правую ногу. Кулаком саданул Евдокию по плечу. Она охнула, осела, но не отошла. Тогда он за волосы отшвырнул её от повозки.
Данил дёрнулся было спрыгнуть с телеги, чтобы загородить супругу собой, но не успел. Один из военных резко шагнул вперёд, и прежде чем арестант успел выпрямиться, тяжёлый приклад винтовки с силой ударил его под дых.
– За мужем отправиться решила? – рявкнул хромой. – Так это недолго. Ребя, грузи бабу в телегу!
Евдокия отшатнулась, затравленно оглядываясь по сторонам, Данил что-то говорил жене. Она опустила голову и, не оборачиваясь, ушла во двор.
– Так-то, – хмыкнул хромой, – а то разведут сырости.
У меня перед глазами вдруг встала алая пелена ярости. Я дёрнулся к ним, но отец (и откуда только сила взялась), успел поймать меня за руку и отшвырнул к стене.
– С ума сошёл? – зашипел он. – С ним вместе захотел? А Дашка? А Дети?
– Убить их можно, прикопать. Никто и не узнает, – голос мой стал ниже, злее.
– Уй! Чего удумал? Тебя свои же и сдадут, коли порешишь вояк!
– Как же так, – растерянно смотрел я на него, – никто не заступится за своих же?
– Кому охота лес в Сибири валить? – буркнул отец. – Айда домой, нагляделись.
На душе было погано. Видеть этот беспредел и не иметь возможности помочь. Гадко. Сволочью себя ощущал. Чувства острой кромкой до крови прошлись по душе.
– Я к чему сюда тебя свёл, – сказал отец, когда мы вышли из проулка, – больше не езди колодцы рыть. Донесут, что шарлатан, а хуже того, что наживаешься на людях незаконно. Побереги себя, сын.
– Сам же отправил меня, – удивился я.
– Тогда отправил, – рассердился он, – теперь же говорю, не езди больше! Целей будешь. Видел, как споро они?
Радовался я новой жизни, семье своей. Выходит, рановато. Надо бы узнать точно, в какие года попал. Не годится так, сидеть и трястись от каждого шороха. Да ещё сон тот дурной припомнился. Не привык я по течению плыть, всего в жизни добивался, преодолевая любые сложности. И здесь в обиду родных не дам.
Глава 6
С того самого дня начались мои поиски. В доме не было ни календаря, ни даже часов. А оно надо? Солнце встало – иди работать, село – пора спать. Тепло – лето, холодно – зима. Отец как-то ориентировался, праздники все помнил, говорил, когда косить, когда жать. Только с расспросами к нему я соваться не стал, побоялся, подозрительно это будет. А у кого спросить? Деревенские тоже не поймут, сплетни пустить недолго.
Я до сих пор сторонился селян, не привык, что жизнь каждого, как на ладони. В деревне развлечений мало, а соседям кости перемыть – самое оно. Потому старался лишний раз даже в разговоры не вступать, боялся, что выдам себя случайно. Память предшественника она хоть сохранилась, только и моя жива была, не раз ловил себя на полуслове, когда случайно заговаривал о технике или том, что ещё не произошло в этой истории. Дарья пеняла, что после болезни нелюдим стал, но так безопаснее. Для всех нас.
В доме особо и бумаг не было. И кому писать? Брат младший, того Егора, на заработки в город ближайший подался, и с тех пор о себе весточки не присылал. Время такое, человек и среди бела дня пропасть мог. Поди его сыщи. Это не двадцать первый век, когда любого можно в соцсетях отыскать. Тут и письма не всегда до адресата доходили.
Идёт продразвёрстка пресловутая, со дня на день ждали в деревне продотряд вкупе с человеком из Комбеда (прим. автора – Комитет бедноты), значит, начало двадцатых годов двадцатого века. Это с условием, что меня не закинуло, как пишут в книгах, в параллельную Вселенную. А как проверить? Но будем отталкиваться от того, что есть и моих, каюсь, скудных знаний истории. В школе к спортсменам отношение мягче, чем к остальным. Глубоких познаний от нас не требовали. Посетил уроки между соревнованиями и то хорошо, а оценки «нарисуют», главное медали привози. Повезло, что историей увлекался я сам. Не читал, но ролики в интернете смотрел.
Но что мы имеем в итоге? Продразвёрстка пошла одновременно с «раскулачиванием», выходит, хоть немного, но история отличалась. Или память меня подводит. Недаром говорят: знание – сила. Сиди теперь, думай, чего ждать дальше? Уж лучше бы в будущее, что ли, закинуло.
Завтра мы с отцом собирались на молотьбу, в собственном дворе это делать несподручно. Свозили снопы на так называемую «ладонь», специальную площадку, хорошо утрамбованную, смазанную жидкой глиной, которая после просушивалась. Там и молотили.
Глядишь, попадётся кто поболтливее, удастся узнать, чего нового.
В этом году мы сеяли рожь. Каждый сезон посевы меняли, земля отдохнуть должна. Сначала рожь, потом ячмень, за ним – овёс. Только пшеницу не брали, больно капризна, засуха или ливни и всё, нет урожая.
После того как жатва кончалась, оставляли снопы сохнуть на поле. Никто не покусится на чужое из деревенских, знают, как тяжело зиму пережить. Тем паче, что налетят стервятники-продотряды и всё «скупят», считай, отберут почти задарма. Оставят ровно столько, чтобы семье с голоду не помереть. В этих краях не так лютовали сборщики, с пониманием старались относиться к крестьянам. Но вот недавно возвернулся из города наш староста негласный, дядька Панас, говорил, что жаловались на нынешние сборы, мол-де приказ пришёл больше собрать. Голодает, значится, Красная Армия. Ещё бы сказали, где его больше взять?
Конечно, крестьяне хитрили, площади посевов сильно сократили. Кому надо от зари до темна спину гнуть, чтобы потом нажитое приехали и забрали? Голод, говорите, так и платите тогда нормально, чтобы семья могла мяса взять, овощей, пшеницы той же. Деньги стремительно обесценивались, и уплаченного за зерно не хватало уже ни на что. Никто не будет думать о других, когда своя семья голодом сидит. Потому и не только сокращали посевы, закапывали зерно в землю, припрятывали, где могли. А что делать? Самим тоже кушать хочется. И желательно не один хлеб на мякине.
Пока я был в дальнем селении, отец с Дарьей уже свезли снопы на ток. Детки помогли. Осталось только смолотить.
Чуть занялась заря, мы были на «ладони». С нами своё зерно свезли тот самый староста Панас и дед Архип, старый такой, что морщины больше напоминали дубовую кору и кожа была столь же тёмной. Сын его погиб, так и остались с ним невестка Глаша и трое пацанов, от пяти до двух лет. Помощи от них пока никакой, вот и бились они вдвоём, старик и женщина, чтобы прокормиться. Помогали им, кто чем мог, да только всем сейчас несладко было.
Каждый свой урожай уложил в рядки, поодаль друг от друга. Я поплевал, по привычке, оставшейся от прежнего хозяина, на ладони, взял в руки колотило (прим. автора – длинная палка с привешенной к ней другой тяжёлой палкой с утолщённым краем) и принялся за дело.
– Ух! – разносилось по ладони. – Ух! – мерно бились колотила по снопам, вышибая зерно из колоса. Потом его ещё веять надо, очистить от сора. И работать необходимо споро, другие семьи своей очереди ждут.
Отец хмуро поглядывал, как дед Архип едва поднимает колотило, с трудом запрокидывая его.
– Иди, помоги ему, – я понял, что жалеет он старика, – сам управлюсь.
Отец кивнул, молча встал рядом с Архипом, тот бросил благодарный взгляд, не прекращая работы. Теперь они уже вдвоём молотили их скудный урожай. Сеял дед Архип мало, едва-едва хватало своих прокормить. Глаша на огороде пропадала, овощей побольше старалась вырастить.
