– Октавия его тоже любит, но говорит, что пока что не скажет ему об этом.
– Почему же?
– Потом как-нибудь… – отзывается влюблённая, и я, даже несмотря на темноту, уверена в том, что её щёки в этот момент заливаются краской.
– Скажи ему, – вдруг совершенно неожиданно, уверенно советую я.
– Что?
– Скажи ему, если любишь, – видимо, хмель ещё не выветрился… – Никогда не откладывай на потом самое важное.
– Хорошо! Тогда скажу ему в день Церемонии Отсеивания. Мы будем провожать тебя на Церемонию и потом ждать на площади твоего возвращения, а Донни с его мамой тоже пойдут туда, чтобы так же поддержать Гею, так что мы там встретимся, и вот я скажу ему, что я тоже его люблю. Вот ведь обрадуется!
Вот ведь…
Глава 4
Когда я проснулась, девочек уже не было в моей постели, что могло значить только одно – мать тихо изъяла их, а я даже не заметила этого. Что, впрочем, неудивительно: пиво у Тиарнака, конечно, вкусное, но последствия от него неприятные – во рту сушит и голова едва уловимо побаливает.
Быстро проскользнув в ванную комнату и на скорую руку приведя себя в более-менее приемлемое состояние, я вышла в пустующую гостиную и прислушалась: ни одного голоса или намёка на присутствие – куда все подевались?
Взяв с плиты холодный чайник, я начала пить воду прямо из него. Вода принесла быстрое облегчение пересохшему горлу… Хорошо.
Теперь можно вернуться к главному вопросу: куда ж все подевались?
Для начала проверив детскую комнату, я заглянула и в родительскую, но никого так и не обнаружила, так что пошла проверять состояние первого этажа. Тот факт, что Берд обнаружился на кассе, меня сразу же приободрил: или меня всё-таки не наказывают своим отсутствием, или наказывают не только меня.
Берд отдавал товар женщине, которую я знала издалека, потому что она являлась матерью мальчиков-двойняшек, учащихся в одном классе с Эсфирой. Она взяла три добротные тарелки и три расписанные белой краской кружки. Уходя, женщина с поклоном поблагодарила владельца лавки, и я сразу поняла, в чём дело.
Стоило женщине уйти, как я заметила:
– Клетка совсем непыльная, – с этими словами я провела пальцами по птичьей клетке, вдруг возникшей на краю кассовой стойки. – Много светлячков распродал?
– Почти всех, – в ответ ухмыльнулся Берд, взяв в зубы зубочистку.
– И в кассе у тебя сейчас так же пусто, как в этой клетке, – не спросила, а именно утвердила я.
– Если не дарить наши изделия, тогда и производить их нет смысла, ведь за деньги их берут реже, чем ты хочешь кушать, – спокойно пожал плечами отчим.
– У этой женщины всего два ребёнка, а ты подарил ей по три прибора.
– Эх, Деми-Деми… Взрослым приятные подарки порой нужны даже сильнее, нежели детям, ведь именно от взрослых зависит счастье детей. Вот ты счастлива?
– Ну уж…
– Ну уж! А знаешь, почему ты счастлива? В данный период твоей жизни залог твоего счастья заключается в счастье твоих родителей.
– Кстати про счастливых родителей. Куда подевалась мать? И где девочки?
– Они отправились на рынок за продуктами. Заодно новую обувь для Эсфиры у башмачника закажут, – с этими словами он неожиданно достал из нагрудного кармана своей рубашки блестящую серебристую цепочку, с висящим на ней колечком – такой филигранной красоты я прежде не видывала в его руках. Он протянул эту прелесть мне, и я взяла её, и сразу же начала рассматривать.
– Похоже на настоящее серебро, – заметила я, начав обзор с цепочки.
– Это и есть серебро. И колечко тоже серебряное.
– Не знала, что бывают такие гладкие кольца… А что за камень? – при этом вопросе я провела кончиком пальца по большому белому камню, вдавленному вглубь кольца.
– Белый сапфир.
– Никогда раньше не видела обработанных драгоценных камней… Этот очень красив.
– В самом начале своей юности я занимался контрабандой, связанной с обработанными камнями.
– Ты шутишь! Как же ты их выносил?
– А мне не нужно было выносить много раз – достаточно было и одного. Мне было восемнадцать лет, когда на фабрике случился пожар, во время которого погибло много народа… Из того пожара я выбрался живым и не с пустыми карманами – прихватил с собой шкатулку с двенадцатью сапфирами, каждый в три карата. В суматохе никто ничего не заметил, так что камни благополучно остались при мне. Выждав пару лет, я сбыл одиннадцать синих сапфиров, оставив себе только один, белый. За счёт тех камней я и купил этот дом, обустроил его и, недолго думая, женился на девушке, в которую был влюблён.
– Женился? – я замерла от удивления. – Я не знала, что ты был женат до матери… – эта информация настолько потрясла меня, что я не знала, как реагировать на услышанное: я только что поняла, что совсем ничего не знаю о жизни Берда, существовавшей до нашей встречи! – Это кольцо… Оно принадлежало твоей первой жене?
– Нет, – при этом ответе он как-то пьяно взмахнул головой, хотя был абсолютно трезв. – Этот белый камень я хотел подарить своему ребёнку, и потому заключил его в это кольцо. Я ведь мечтал о сыне, знаешь… Думал, родится мальчик и, когда придет час, он подарит это кольцо своей жене, которая родит мне внуков, конечно же, целую свору мальчишек, с которыми я даже седовласым стариком буду носиться по крышам “J”, – при этих словах он как-то странно ухмыльнулся, на что я тоже отозвалась ухмылкой, но крайне неуверенной, как будто предчувствующей неладное. – В течение пяти лет того брака беременность никак не наступала, а потом вдруг, совершенно неожиданно, случилась… Мы были очень счастливы, потому что очень долго и очень сильно ждали этого события в наших жизнях… Жена умерла, успев только один раз взглянуть на появившегося на свет младенца. У нас родилась девочка… Ребёнок не прожил и одного часа – ушёл вслед за матерью… Я сильно горевал, отстранился от всего мира, с головой ушёл в контрабандистскую деятельность, совсем не смотрел на женщин, видя в них лишь потенциальную угрозу, а потом… Спустя четыре года после пережитой трагедии, встретил твою мать, которая познакомила меня с тобой. Так у меня появился второй ребёнок, моя вторая дочь – ты, Дементра Катохирис.
Я не знала, что ответить на это… Совсем растерялась. Как же так?.. Почему я не знала до сих пор… А мать знает? Почему он не рассказывал… Он всерьёз считает меня своей родной дочерью! Взаправду! Ведь сказал же он: “Моя вторая дочь – ты, Дементра Катохирис”!
Кажется, у меня навернулись на глаза слёзы, потому что Берд поспешил отвести от меня взгляд. Он взял лежавшее на моей ладони кольцо, развернул его и указал пальцем внутрь изделия:
– Смотри, камень вставлен таким образом, что если смотреть внутрь кольца, тогда можно увидеть дно камня. Присмотрись получше, и увидишь, что на этом камне имеется искусная гравировка.
Я присмотрелась и действительно увидела нечто едва различимое:
– Что это? Буква “К” и маленькая точка?
– Это моя личная метка, которую я оставил на всех сапфирах, какие у меня были. Своеобразный авторский знак.
– Но такую тонкую работу мог исполнить только мастер своего дела, настоящий ювелир.
– Я был всего лишь подмастерьем великого ювелира и не менее великого человека, старика семидесяти лет, который погиб в том пожаре…
Я вдруг вся внутренне содрогнулась: скольких же людей он потерял до нас? Как он вынес всё это?
– “К.” – значит: Катохирис. Ты Катохирис, Дементра. Пожалуй, носи это кольцо на шее, в виде подвески, а не на руке, а-то на руке небезопасно…
– Что?! Нет! Ты отдаёшь это кольцо мне?! Октавия твоя старшая дочь…
– Ты моя старшая дочь, – с этими словами он снова вручил ценность мне, на сей раз как будто вдавив кольцо в мою ладонь. – Катохирис Дема-Деми-Дементра, дочь Берда Катохириса. Так есть и так будет всегда – где бы ты ни была и кем бы ни стала, как бы ни сложилась твоя судьба, помни об этом неизменно и не забывай. И если у тебя когда-нибудь будут дети, которых я не узнаю, пусть они знают имя своего деда.
У меня снова заслезились глаза, так что я опустила взгляд вниз, на подвеску, которую стала крутить между пальцев с чрезмерным, то есть неестественным интересом.
– Голова болит после вчерашнего? – вдруг угадал отец.
– Ага… А у тебя нет?
– Я на опыте, – весело ухмыльнулся он, и я сразу же ухмыльнулась в ответ.
Подняв взгляд, я своевременно увидела тень возле входной двери и быстро спрятала бесценный подарок за пазухой. Колокольчики над дверью звякнули, и порог лавки переступил ещё один повод для треклятой грусти – Стейнмунн Рокетт.
Мы отдали Рокетту его долю: сто монет без десяти, отсчитанных в долю шахтного вора, ещё с утра пораньше переданную Бердом их законному владельцу.
Наблюдая за тем, как мужчины рассчитываются, я поймала себя на том, что стараюсь больше смотреть на Берда, чем на гостя.
– Какие новости по Кантону? – наконец первым заговорил Берд.
– Митинг прошёл бурно, перерос в статус бунта. На улицах мусор, битая брусчатка, повсюду осколки стекла, беспризорно разбросаны огарки факелов… Из интересного: есть раненые среди ликторов.
– А это уже серьёзно, – весомо отметил Берд.
– Очень весомо. У ликторов серьёзные проблемы в связи с локально провальным подавлением последних митингов. Кар-Хар недоволен, и это известно уже сейчас, – при этих словах Рокетт красноречиво приподнял брови. Он – наши шпионские глаза и уши, и неважно, каким образом он добывает бесценную информацию, которой в Кантоне-J владеют даже не все ликторы, а только верхушка ликториата, важно лишь то, что его осведомлённость крайне опасна…
– Быстро, однако, Кар-Хар дал знать о своём недовольстве, – снова резонно заметил Берд. – Это не может быть хорошим знаком.
– Говорят, что закреплённые за J ликторы слишком лояльны в отношении местного населения, что может быть вызвано нарушением субординации, то есть существованием тайных связей…
– О каких ещё связях может идти речь? – возмущённо нахмурившись, решила уточнить непонятное я. – Ликторы обдирают народ до ниток – народ ненавидит их в ответ: какая же в этом может быть лояльная связь?
– Имеется в виду связь ликторов с местными женщинами, – снова красноречиво приподнял одну бровь рассказчик.
Я мгновенно спешилась:
– А… Ясно…
Стейнмунн продолжил:
– Они распускают местный бордель. Уже сегодня утром на улицу выгнаны десятки женщин, окна и двери бывшего публичного дома напрочно заколочены для демонстрации серьёзности настроения Кар-Хара и общего положения. Ходят пока ещё непроверенные слухи, будто в медицинском пункте сегодня же начнут делать ДНК-тесты по образцам крови местного населения и ликторов, с целью выявить среди ликториата “сроднившихся с челядью”. Говорят, что ликторов, у которых будут обнаружены бастарды, будут лишать всех рангов и переводить в другие Кантоны в качестве клеймёных. Но это ещё не всё: в наказание за прошедший бунт, торговый налог вырастет до пятидесяти пяти процентов. Однако и не это главные новости. Рабочий день шахтёров увеличится на полчаса до первого зимнего дня. К началу следующего года, скорее всего, школы перейдут с пяти классов образования на четыре. И последнее: в ближайшем будущем, за любого рода лояльность к местному населению будет введена смертная казнь среди ликторов.
– Режут тот сук, на котором сидят, идиоты. Впрочем, так им и надо, – не без “злобинки”, как иногда выражается Октавия, высказалась я.
– Мне пора, – резко накинув капюшон своей мантии на голову, вдруг сообщил гость. – Может, ещё увидимся.
И Берд, и я только кивнули ему в ответ, но у меня сразу же неприятно резануло по сердцу – он не посмотрел на меня, просто развернулся и ушёл, при этом сказав: “Может, ещё увидимся”. Неужели… Думает исчезнуть не попрощавшись? Неужели, это была последняя встреча… Нет, нет, ещё как минимум раз увидимся.
Ну ладно, достаточно. Я не так уж и влюблена… Он просто мне нравится, и это чувство обострилось, скорее всего, только из-за трагичности ситуации, а не по той причине, что я действительно ощущаю непреодолимую тягу к этому парню. Нет, никакой непреодолимой тяги вовсе нет. В конце концов, нужно быть честной с самой собой: если бы я ощущала настоящую любовь – я бы, скорее всего, не задумываясь пошла за ним. Но я не иду. Потому что и он, и я постарались, чтобы наши лёгкие чувства не переросли в необузданную бурю. Останемся в памяти друг друга в качестве первой, то ли несвершившейся, то ли не развившейся влюблённости, ну, только если я для него могу считаться первой, ведь он для меня именно первый…
Такие мысли крутились у меня в голове, пока я сверлила расстроенным взглядом стойку кассы и не замечала того, что Берд исподтишка наблюдает за моим порозовевшим лицом, когда дверной колокольчик снова зазвенел. Резко подняв голову, я с разочарованием для себя поняла, что всего секунду, но очень отчётливо надеялась на то, что это вернулся Стейнмунн, чтобы ещё что-то сказать именно мне, но это был не Стейнмунн.
Глава 5
– Только что из нашей лавки вышел Стейнмунн Рокетт? – с порога спросила мать, пропуская впереди себя девочек, несущих плётеные из чёрной осоки корзинки с продуктами. – Он пошёл в другую сторону, так что я не уверена, точно ли рассмотрела, но, судя по выражению твоего лица, я всё правильно поняла, – эти слова она бросила уже конкретно мне, что было на неё непохоже. Она никогда не стремилась причинить боль на ровном месте кому бы то ни было, и даже тот факт, что она переживала, как бы я не вступила в связь со Стейнмунном, ещё ни разу не заставлял её уязвлять меня без причины. Очевидно, она ещё не отошла от наших ночных похождений, а так как я нанесла ей вчера большую психологическую рану – она полночи переживала о том, не потеряла ли меня и Берда навсегда! – я решила сделать вид, будто не заметила её проступка, который она сама скоро осознает, стоит ей только остаться наедине с собой и в который раз задуматься о том, как сильно она любит всех своих детей, включая самого проблематичного ребёнка, то есть меня.
Не успела мать закрыть за собой дверь, как в лавку ввалилась целая толпа народа, то есть ещё три человека, что для нашего обычно пустующего заведения уже может считаться перебором.
– Арден, Гея, Арлен! – на лестнице радостно воскликнула Эсфира, обожающая моих друзей. – Вы так давно не приходили к нам!
– Тшшш… Потише, девочка, не надо так кричать, – мгновенно отреагировала Гея, при этом красноречиво потерев свои виски. Да уж, кто-кто, а она и Арден вчера выпили немало. – Тётя Исгерд, накормите нас завтраком? А то я сегодня не в настроении обкармливать этих двух прожорливых детей… Честное слово, не понимаю, почему ты завтракаешь с нами, Арлен, если я встречаюсь только с твоим братом, а не с вами обоими!
– Ну живём-то мы под крышей одного амбара все втроём! – наигранно-обиженным тоном сразу же протянул свой ответ Арлен.
– Проходите на второй этаж, оболтусы, – в привычно ворчливой манере, но с выдающими природную доброту нотками в голосе отозвалась мать. – И только попробуйте не снять сапоги – будете есть на улице вместе с Дементрой!
– А я-то здесь причём?!
Ответа на мой справедливо-возмущённый вопрос не последовало – мне просто прилетело в качестве дневной нормы назиданий.
Мать всегда умела не только вкусно, но и быстро собрать на стол. Сегодня она порадовала нас мягким скрэмблом на молоке, свежим салатом, вчерашними вафлями и остатками вечерней жареной картошки, ветчиной и сыром, и даже крепким кофе. Мы все помогали ей накрывать на стол, хотя все мы всё ещё продолжали страдать разной степенью похмелья – честное слово, больше ни капли пива производства Таирнака в рот не возьму!
Стоило нам только усесться за стол в ожидании, когда мать нальёт в кружку каждого обещанную порцию кофе, как вместо кофе Ардену и Арлену прилетело по звучному подзатыльнику, и если серьёзный Арден стойко воспринял этот подарок, Арлен сразу же возмутился детским тоном:
– Ай, тётя Исгерд, за что?!
– Будто я не знаю, что ты вчера ночью вместо того, чтобы спокойно спать в своей безопасной постели, с моей дочерью и Бердом шастал по крышам! – с этими словами мать указательным пальцем угрожающе обвела всех моих друзей и меня с Бердом включительно: – От вас от всех разит пивными парами! Ух, встречу я старика Тиарнака, поколочу его старые косточки за то, что спаивает детей!
– Нам всем уже больше восемнадцати, – резонно заметил Арлен. – Если не верите, тогда приходите на Церемонию Отсеивания, чтобы убедиться лично – знаете ведь, что в ЦО участвуют исключительно взрослые люди от восемнадцати до двадцати двух…
Арлен не успел договорить, как схлопотал новый подзатыльник:
– Ух, ты, взрослый человек! Ешь свой скрэмбл да помалкивай о своей взрослости, жулик!
– Какой же я жулик – я благородных кровей.
– Ах если ты благородных кровей, значит, кто-то из твоих предков должен быть Металлом, а если так, выходит, ты у нас можешь оказаться пятикровкой?
– Тьфу-тьфу-тьфу, – при этом наигранном сплёвывании младший Хеймсворд громко постучал костяшками пальцев по деревянному столу.
– По́ лбу себе постучи в следующий раз, когда вздумаешь поднести к своим губам алкоголь! Или Дементру попроси, чтобы она тебе постучала перед тем, как будет стучать себе!
С этими словами мать наконец закончила разливать кофе и направилась в сторону кухни, а Гея вдруг тихо брызнула смехом:
– Посмотрите на нашу несокрушимую, хладнокровную Дементру Катохирис: сидит себе потупившись, чистый тополиный пух, а не скальная порода.
Я и вправду сидела потупившись, боясь лишний раз встретиться взглядом с матерью, а потому брызнула смешком от такого точного замечания, и сразу же услышала смешок Берда, но все мы одновременно заткнулись, стоило только матери вернуться к столу с салатницей в руках.
– Правильно делаете, что боитесь меня. Значит, мозги у вас всё-таки есть.
Сказав так, она сама не выдержала – резко, на долю секунды раньше всех, мама залилась по-девчачьи звонким, совсем молодым смехом, и от её напускной рассерженности сразу же не осталось и следа. Какая же она всё-таки необыкновенная… Это невозможно не заметить. И хотя от тягот судьбы она преждевременно состарилась, к своим сорока годам растеряв всю неотразимую красоту своей быстро прожитой молодости, я прекрасно понимаю, что именно Берд любит в ней каждый день – вот этот её смех, вот этот вот свет, льющийся из недр её нестареющей души.
Этот завтрак получился таким замечательным, что я до сих пор считаю его одним из самых лучших в моей жизни. Кто бы мог подумать, что может быть так хорошо просто от тёплых улыбок родных и друзей, от присутствия рядом самых дорогих людей, от обыкновенного скрэмбла с подгоревшим кофе… Лучшим кофе, который я когда-либо пила.
Сёстры уже помогали матери убирать грязную посуду со стола, когда Октавия остановилась напротив Геи, будто желая забрать её опустевшую чашку, и вдруг спросила:
– А как поживает Донни?
