Виктор, кажется, изумился моему изумлению.
– Закоптить. В дымоходе, подвесив на пару месяцев, или в коптильне, как у вас на летней кухне…
Что-то я не заметила на летней кухне ничего похожего на коптильню.
– Считается, что коптильня лучше, там можно и хранить мясо, пуская дым из дымохода по необходимости, – продолжал Виктор. – Но, на мой вкус, одинаковая гадость.
Ах вот что это был за короб, приделанный к дымоходу плиты!
К дымоходу? На пару месяцев?!
– Скажите, что вы шутите, – пролепетала я.
– По-моему, это вы пытаетесь надо мной подшутить, – сухо заметил Виктор.
– Да что угодно станет черным, вонючим и несъедобным, если подвесить его в дымоход!!! Вы просто нормальных копченостей не пробовали, а туда же, указывать!
– Копченое мясо не может быть нормальным!
– Спорим?
– Вы предлагаете пари? – приподнял бровь Виктор. Кажется, этот разговор начал его забавлять, но меня уже несло.
Это же надо додуматься – хранить мясо в дымоходе! И ведь не какие-нибудь Средние века вокруг – почти цивилизация. Капсюли в пистолеты изобрести ума хватило, а нормальную коптильню придумать – нет!
Не удивлюсь, если рецепт тушенки от Настиной маменьки был ее собственным изобретением и семейной тайной, потому Виктор о нем и не знает. Слишком уж он нормален в сравнении с тем, что я только что услышала.
– Спорим, через… – Так, минимум двадцать дней на засолку, потом просушить несколько дней, недели две на собственно копчение и еще пару недель вылежаться… – Через два месяца я накормлю вас таким копченым окороком, что вы язык проглотите!
– Хотелось бы все же оставить язык при себе, он мне еще пригодится, – ухмыльнулся Виктор.
«Что, испугался?» – так и подмывало меня спросить, но я и так вела себя сейчас как подросток, с этим «спорим». Не хватало еще пытаться взять на слабо взрослого мужчину. Или попробовать? Если поведется, значит, дел с ним иметь нельзя.
Пока я размышляла, внимательно глядя на мужа, он разулыбался еще сильнее, будто мог прочитать все эти мысли по моему лицу. Может, и правда мог, реакции Настенькиного тела контролировать было куда труднее, чем когда-то мои собственные. Взять хоть тот поцелуй… Тьфу ты, нашла о чем вспомнить! Еще и щеки зарделись совершенно не к месту. От солнца, наверное, оно, хоть и клонилось уже к закату, грело вовсю.
Улыбка мужа стала еще шире. И, что самое обидное, он ведь ни слова насмешки не произнес, так что даже и возмутиться нельзя: скажет, сама придумала, сама обиделась – и ведь правду скажет!
– Пари, говорите… – демонстративно-задумчиво проговорил он. – На что?
– Вы возвращаете мои земли. Те, что выкупили у отцовских кредиторов.
Виктор присвистнул.
– Неплохая заявка. А что равноценного можете выставить вы?
Я открыла рот. Снова закрыла. В самом деле. Надо быть полной дурой, чтобы поспорить на дом, в котором я живу, и землю, которая должна меня кормить – и будет кормить, дайте только время! Да и стоимость этого наверняка ниже, чем тех лесов и полей. А больше у меня ничего нет. Драгоценности разве что, которые муж подарил мне, точнее Настеньке. Так я все равно собиралась их вернуть при разводе, а пока они остаются моей страховкой на крайний случай.
Виктор не торопил меня с ответом, только насмешливо смотрел.
– У меня ничего нет, – пришлось мне признать.
– В самом деле? – приподнял бровь он. – А я думал…
Он смерил меня взглядом с головы до ног – медленно, задержавшись на губах, потом на груди. Меня бросило в жар, будто под этим взглядом одежда на мне исчезала.
Да что ты будешь делать, мне же не пятнадцать лет!
– Как называется женщина… – Я прикусила язык, сообразив, что вслух снова не было сказано ничего и я вполне могу получить отповедь в стиле «каждый думает в меру своей испорченности».
– Женщина?.. – многозначительно повторил Виктор.
Я промолчала. Он снова усмехнулся, приподнял мой подбородок, провел пальцем по губам.
– А я думал, вы вспомните о том, что могли бы предложить еще. Только это и без того принадлежит мне.
– Размечтались! – Я оттолкнула его, отступая сама. – Здесь вам принадлежит только мясо в погребе!
Он, улыбаясь, разглядывал меня, чуть наклонив в сторону голову. Будто его очень забавляло все происходящее. Вот только взгляд стал темным, глубоким, и под этим взглядом горели щеки, а губы, там, где он так бесцеремонно провел пальцем, словно кололи мельчайшие иголочки.
– Сбегаю за кастрюлями, вы обещали мне заморозку, – воспользовалась я поводом ускользнуть.
Марья ахнула, когда я ворвалась на кухню.
– Да что с тобой, касаточка, сама на себя не похожа!
– Ничего, – отмахнулась я и торопливо сунулась в шкаф, чтобы нянька не видела моего лица.
Веду себя как дура! Что это вообще такое творится – вчера пятерых мужиков со двора выставила с травмами различной степени тяжести, а сегодня одного на место поставить не могу!
Глава 8
Очень хотелось приложиться лбом к кастрюлям, чтобы остыл. Или надеть их на башку ухмыляющегося мужа. Но нужно взять себя в руки и вести себя прилично.
Когда я возвращалась обратно с посудой, во двор въехал Петр на телеге. Поверх бревен была насыпана копна веток. Молодец, все собрал. Ветки и хворост мне пригодятся, не в компост, так на щепу.
Виктор ждал меня у дверей ледника. Выглядел он спокойным, даже равнодушным.
– Вы обещали помочь. – Я протянула ему кастрюли.
– Да, сейчас. – Он забрал из моих рук одну. – Что до пари, которое вы предложили, оно было бы нечестным по двум причинам. Первая: вы не сможете сделать равную ставку.
Он снова потянулся к моему лицу. Я напряглась, готовясь отмахиваться кастрюлей, но Виктор лишь заправил мне за ухо выбившуюся из косы прядь.
– Вторая: исход спора зависит от меня. Я ведь могу и соврать, будто мне не понравилось.
А может, и правда не понравится, я ведь не знаю его вкусов. Хотя до сих пор Виктор хвалил мою еду.
– Почему-то мне кажется, что вы не опуститесь до вранья.
Хотя он прав, глупый был бы спор. Но мясо я все равно закопчу. Просто потому, что это действительно вкусно, а тушенка – пусть она тоже вкуснейшая – у меня уже из ушей лезет.
– Даже не знаю, радоваться мне или расстраиваться, – негромко и очень серьезно сказал муж. – Мне, конечно, льстит, что вы считаете, будто я не способен соврать, даже когда на кону такой куш.
А земель-то, выходит, немало. Надо хоть в документах порыться, узнать, сколько и чего батюшка промотал. Или лучше не знать вообще? Расстраиваться меньше буду. А сейчас я расстроилась, из-за леса, хоть и пыталась думать о другом, не давая воли бессмысленным сожалениям.
– Но, поскольку сказано в Писании: «Не искушай малых сих», давайте не будем проверять, насколько крепка моя порядочность. – Он снова улыбнулся. – Вернемся к делам.
Я тихонько выдохнула, не зная, радоваться или огорчаться: что-то неуловимое, что, кажется, только что возникло между нами, развеялось.
Через несколько минут кастрюли и мясо, которое я в них сложила, превратились в монолитные куски льда. Я укутала их соломой, как и те глыбы, что хранились в леднике с зимы, чтобы полежали подольше.
– Сейчас отправлю Ивана помочь Петру, – сказал муж, когда мы поднялись обратно. – Я думал, Марья его невзлюбила просто потому, что он мой слуга, но теперь, кажется, начинаю с ней соглашаться. Врун и лентяй.
– А вас он устраивал? – полюбопытствовала я.
– Как лакей – полностью. Но сейчас меня не устраивает, что его хозяин работает, а сам он прохлаждается в людской.
– А как он мог об этом узнать, если он в доме, а вы здесь?
– Он мог прийти и спросить, какие будут указания, после того как разобрал мои вещи. Он этого не сделал.
Виктор подошел к Петру, который распрягал нашу лошадку, перекинулся с ним парой слов и направился к дому. Я обнаружила, что смотрю ему вслед точно завороженная. Встряхнулась – некогда на мужиков глазеть! – и вернулась на кухню, замочить рис для плова, перед тем как лезть в погреб за овощами.
Потом мы с Дуней заново вымыли кухню. Печка в ней была не как в жилых строениях усадьбы. Вместо большой, каменной, которая долго прогревалась, но и тепло держала долго, – чугунная плита, без духовки, зато с «конфорками» из колец, которые можно было убирать, открывая доступ к огню, и возвращать обратно. Этакий допотопный вариант газовой плитки – и греется относительно быстро, и остывает так же быстро.
Пока топился жир, мы почистили и нарезали овощи. Шкварки и немного жира я отложила – пойдут в гороховую кашу. К ним же добавила часть обжаренного лука, вынутого из чугунка, прежде чем опускать в него мясо. За мясом отправились морковь и специи.
Пока доходил зирвак, я успела сбегать в дом замочить горох. К ночи разбухнет, и поставлю в печь вместе с обжаренным луком и шкварками, чтобы утром было чем кормить и домашних, и работников. Потом мы с Дуней в который раз за день натаскали и поставили греться воду. А там подошло время класть в плов рис и доливать кипяток. Оставив Марью приглядывать за пловом, а Дуню – наводить порядок после готовки, я вернулась в сад – закончить то, что намеревалась сделать еще утром.
Телега со двора исчезла, от дровяника доносился ровный стук топора. Я хотела было подойти туда, присмотреться повнимательней к Петру: все же совсем недавно парень от болезни оправился. Но, оказалось, дрова рубил Иван, под недремлющим оком своего хозяина. Получалось у парня не слишком ловко, пожалуй, за дело Марья обозвала его косоруким. Из тех, видимо, кто вырос при господах, привык к относительно чистым занятиям и «мужицкий» труд считал ниже своего достоинства.
Я не хотела их трогать – пусть себе Виктор занимается воспитательной работой, мне же спокойней будет. Но муж, увидев меня, конечно же, увязался за мной в сад. Не забыв сообщить слуге, что вернется и проверит результат.
Ладно, пусть ходит. Хорошо хоть на кухне над душой не стоял, видимо, решив, что «женские дела» ему неинтересны. Хотела бы я знать, он так и будет целыми днями следом таскаться, ожидая, не переклинит ли меня и не выкину ли я что-нибудь этакое, что подтвердит предположения доктора? Нашелся надсмотрщик, тоже мне!
Так ведь назло ему не выкину. Если, конечно, не заставят.
– И все же, зачем было белить деревья? – спросил Виктор, оглядываясь. – Сад тоже выглядит как-то иначе, но не могу понять, только ли в побелке дело.
Конечно, не только в побелке! Исчез мусор и поломанные ветки, кроны стали прозрачней, пропуская больше света, кусты смородины – аккуратнее. Вот еще малинник осталось в порядок привести, его, кажется, не касалась рука человека со смерти Настенькиной матери. Даже если когда-то малина и была высажена правильными рядами, сейчас она больше напоминала колючие джунгли, и я всерьез размышляла, не выкорчевать ли все полностью, размножив черенками корневищ. Но тогда урожая раньше следующего года не ждать.
Или все-таки попробовать омолодить?
– О чем вы задумались? – спросил муж.
– О малине, – призналась я. Спохватилась: – Вы спрашивали о побелке…
Я сама не заметила, как, рассказав о побелке и о том, зачем я так пристально разглядываю ветки смородины, я вывалила на мужа и сомнения по поводу малинника.
– Вы спрашиваете моего совета? – приподнял он бровь.
Да что же он так удивляется каждый раз, словно с ним не жена, а кот человеческим голосом разговаривает.
Хотя если Мотя заговорит, то я уже и не удивлюсь особо…
– Спрашиваю. Не обещаю, правда, что последую вашему совету.
– Уж в этом я не сомневаюсь, – хмыкнул Виктор. Помолчал, размышляя. – Будь ваше поместье в том состоянии, как при вашей матушке…
– Вопрос о малине тогда бы и не возник, – перебила его я. Очень хотелось добавить, что я не для того просила совета, чтобы меня сравнивали с покойной матушкой – идеальной хозяйкой. И вообще, не я довела сад до такого состояния. Однако этого говорить точно было нельзя, поэтому я только покрутила в руках секатор, подавляя раздражение, и сказала.
– Будь мое поместье в нормальном состоянии, все бы делалось по плану и своим чередом. Осенью, а не сейчас. Возможно, и в обновлении не было бы необходимости.
Если он заявит, что самой раньше надо было шевелиться, я отстригу ему первое, что под секатор попадется, и плевать на последствия. Может, с утра я и смогла бы не обращать внимания на поучения, но сейчас я устала и любая мелочь выводила из себя.
Но Виктор задумчиво произнес.
– Мне кажется, перекопать часть малинника, создавая междурядья, проредить и удобрить его все же потребует меньше усилий, чем выкорчевывать его весь и готовить землю под посадку, кроме обычных грядок. И хоть какой-то урожай будет. Аптекари хорошо покупают сушеную малину, только лучше продавать ее ближе к весне, а не осенью сразу после урожая.
– Не уверена, что урожай будет.
Я подошла к малиннику, разглядывая ближайшие кусты. Молодые побеги виднелись, но я привыкла, что их куда больше. Едва ли слабая поросль даст путные ягоды.
Но, может быть, они нормальные, просто выглядят чахлыми на фоне джунглей? Настолько запущенного малинника мне, пожалуй, видеть не доводилось.
– Будет, – заверил Виктор. – У вас ведь благословение.
Ну да, конечно.
– Я сама еще не поняла, как оно действует и на что распространяется, а вы уже уверяете, будто это универсальная палочка-выручалочка, – проворчала я.
И вообще, остался бы ты здесь, если бы не разглядел у меня этого самого благословения? Не знаю, ой не знаю… Не буду думать об этом, а то разозлюсь еще сильнее.
– Петр выздоровел быстрее, чем я надеялся, и даже ни одного пальца не потерял. Я уверен, дело в вас. Раз уж человеку благословение помогло, то саду и подавно.
Благословение, как же. Правильное лечение, нормальный уход и хорошее питание. В добавление к молодому и здоровому – хоть и изрядно проспиртованному – организму. А если и была какая магия в этом замешана, то Мотина, что бы она из себя ни представляла. Не просто же так чересчур умный котик проводил столько времени рядом с больным.
Конечно, правильный уход и малине пойдет на пользу… Я разгребла снег у ближайшего куста – там и разгребать-то нечего было по большому счету. Защелкала секатором. Старые ветки, подмерзшие ветки… Останется что-то, если их убрать? Да. Все же молодых побегов не так уж мало, даже найдется из чего выбирать, оставляя самые крепкие.
– Попробую привести в порядок это, – решила я.
А если останутся время и силы, когда буду выкапывать лишнее, поделю корневища на черенки да высажу хоть десяток в теплицу. Тогда к осени будет приличный посадочный материал. Если, конечно, места в теплице хватит, она же не резиновая, а планов у меня громадье.
Мы двинулись обратно во двор. Никаких признаков почкового клеща на смородине я не нашла, одной заботой меньше. Сейчас пора было снимать плов с огня, да и сумерки уже сгущались.
По всему двору разносился аромат плова. Виктор повел носом. Я сама сглотнула слюну.
Посоветовавшись с домочадцами, я решила не смущать деревенских парней, усаживаясь с ними за одним столом. Возьмут чугунок, один на всех, да между собой и разделят в людской избе. Я заикнулась было о мисках, но Марья подняла меня на смех.
