Аромат сушеных трав, тепло очага, запах печенья с ромом… У камина грелась старая косматая собака, метис овчарки.
– Откуда вы знали, что я приду? – спросила Эмма.
– Я ведь говорила, что слышала о вас. Когда Билли доложил, что после меня вы направились с расспросами прямиком к нему, я поняла, что вы обо всем догадались.
– С большим запозданием. Вы ведь откровенно рассказали мне обо всем, что случилось, в нашу первую встречу. А я этого не поняла.
– И все же вы единственная, кто услышал, – возразила Рут и долила себе чай. – Люди так мало замечают других! Сплетничают о них, перемывают им кости, пишут о них книги – а все ж не видят. Возьмите Джейкоба. Все восхищались его поступком. Забрать к себе престарелую мачеху! Не позволить бедняжке закончить свои дни в одиночестве! Никто не понимал его истинных побуждений. – Она раздраженно отбросила волосы со лба. – Мой пасынок был честолюбивый сукин сын. Он хотел достичь в Эксберри многого. А для этого надо было нравиться людям. Однажды Джейкоб испугался, что кто-то скажет о нем: «Ах, это тот самый лавочник, который позволил вдове своего отца медленно погибать на заброшенной ферме! Жестокосердный тип!» И он принял как закон несказанные слова несуществующих людей и бросил мою жизнь в угоду этому закону.
– Вы просили его оставить вас в покое?
Рут скривилась:
– Ни мои желания, ни мои страхи – ничто не имело значения для Джейкоба. Я раз за разом повторяла, что не могу, не хочу покидать свой уголок, – а он твердил, что об этом не может быть и речи. «Плохо скажется на моей репутации!» – вот как он однажды выразился. Меня будто вовсе не существовало в его замысле! Меня, живого человека из плоти и крови! Меня, любившей его отца больше жизни!
Она прикрыла глаза, но тотчас отняла руку, устыдившись собственной слабости.
– Ах, миссис Норидж, это единственное, что пугает меня на пороге смерти. Не сам Джейкоб, нет. Его уже не стало. Но то, как много вокруг подобных ему. Я озираюсь – и вижу бесчисленное количество джейкобов. Людей, чьи поступки чрезвычайно нравственны. Но их нравственность – словно панцирь краба, что защищает его от врагов, в то время как внутри себя они не имеют опор. Они фальшивы до последнего слова. Джейкоб растоптал бы, не задумываясь, остаток моей жизни. Я умерла бы в чужой комнате, в холодной постели. А он упивался бы своим «благодеянием». И знаете что? Джейкоб прекрасно знал ему цену! Когда я сказала, что ни за что не покину этих стен, лицо его изменилось. «В таком случае я добьюсь, чтобы вас объявили сумасшедшей. Тогда у вас не будет выбора. Давно надо было так поступить. Не понимаю, зачем я вас слушал». А ведь я так люблю мой дом, – выдохнула старуха. – Пусть моя жизнь протекает вдали от людей, пусть многим она покажется бедной и жалкой – что с того! Я радуюсь ей. И пению реки, и голосу ветра… Меня не страшит ни суровая зима, ни весна с ее грозами – я жду их и призываю. Я – плоть от плоти этих мест. И я мечтаю о том, что когда придет мой час, я встречу свою смерть здесь, в окружении родных стен, которые помнят меня младенцем.
– Ваше желание сбудется благодаря Билли Абнеру, не так ли? – негромко сказала гувернантка. – Вы поделились своей бедой со старым другом. Рассказали ему – без всякой задней мысли, – какую жестокую участь уготовил для вас пасынок. И человек, чьего сына вы спасли много лет назад, решил спасти вас.
– Как вы догадались? – бесцветным голосом спросила Рут.
– На мистере Абнере была новая одежда. Он никак не мог к ней привыкнуть, и это было заметно. Думаю, предыдущую он носил не меньше десяти лет. Ему пришлось купить рубаху, потому что старую он сжег, – на ней остались брызги крови. Мистер Абнер беден, у него не так много запасных рубашек.
– Скажите лучше, их нет вовсе, – вздохнула Рут.
– К тому же он всегда сам режет овец, не прибегая ни к чьей помощи. Бывает, забойщики подвешивают овцу за задние ноги и протыкают ей шею, чтобы кровь стекала струей. Но есть и другой способ. Считается, что он не такой болезненный для животных. Овце запрокидывают голову назад и быстро перерезают горло. Она умирает в считанные секунды. Ваш старый друг поступает именно так, не правда ли?
Рут молчала.
– Он решил отплатить добром за добро, – сказала Эмма. – Пришел ночью в лавку Кармоди, постучался в дверь. Должно быть, заранее выведал у вас, когда тот ложится спать. Ему не составило труда расправиться с Джейкобом. Он вдвое выше и вдесятеро сильнее. Мистер Абнер зарезал его – точно так же, как резал овец в своем стаде. Лишь с той разницей, что овец он все-таки хоть немного да жалел. К вашему пасынку он не испытывал ничего, кроме ненависти. Он – верный друг, ваш Билли Абнер. И он не хотел лишаться вас. Ему хватило ума взять из дома что-то ценное для отвода глаз. Деньги спрятаны где-нибудь под камнями в окрестностях. А теперь ответьте, миссис Кармоди: когда вы узнали о том, что совершил Билли?
– Сначала в мою дверь постучалась полиция и известила меня о смерти Джейкоба, – задумчиво сказала старуха. – Им было ясно, что толку от меня немного, так что они быстро убрались отсюда. Я взяла свою палку и отправилась к Билли. Стоило мне увидеть его лицо… Видите ли, миссис Норидж, когда люди знают друг друга столько лет, они общаются не словами, а как-то иначе. Я прочла ответ в его глазах. А затем появились вы.
Две женщины помолчали.
– Вчера полиция арестовала невиновного, – наконец сказала миссис Норидж. – Его отпустили. Но это лишь вопрос времени – когда они схватят следующего.
Рут поставила чашку и доковыляла до окна.
– Кто более жесток, по-вашему, – медленно начала она, не отрывая взгляда от гор, – мой пасынок, который не колеблясь уничтожил бы мою жизнь, или мой старый друг, не позволивший ему это сделать?
– Убийство всегда остается убийством, миссис Кармоди.
Рут глубоко вздохнула.
– Этим утром Билли не заглянул ко мне, как случалось прежде. Я пошла проведать его…
Она замолчала.
Миссис Норидж уставилась на спящую овчарку. Лишь теперь она осознала, что означает ее присутствие в доме.
– Где мистер Абнер? – резко спросила она.
Старуха ответила не сразу.
– В овраге, – сказала она наконец. – Он упал, когда полез за свалившейся овцой. Полагаю, это произошло еще вчера вечером. Билли сломал себе шею. Его тело лежит в кустах. Я видела его сверху. Он мертв, миссис Норидж, мертв со вчерашнего вечера. Призывал ли он смерть, или это рука провидения? Не знаю. Я ждала кого-нибудь, чтобы сообщить эту горестную новость и попросить вытащить овцу. Она блеет не переставая. По ее жалобным воплям я и отыскала место, где лежит мой бедный друг. Хорошо, что вы решили заглянуть ко мне сегодня… Я слишком ослабла, чтобы спуститься в деревню. Не кажется ли вам странным, миссис Норидж, что к жестокости Билли привели его добрые побуждения, в то время как за добродетелью Джейкоба стояли только безжалостность и честолюбие?
И поскольку гувернантка молчала, Рут наконец-то обернулась к ней и добавила:
– Надеюсь, вы возьмете на себя труд изложить все инспектору. Не думаю, что у меня хватит сил для такого разговора.
10
Так закончилась история Душегуба из Эксберри.
Для жителей городка он навсегда остался обезумевшим фермером, спустившимся ночью с гор, чтобы убить ни в чем не повинного человека. Но к его могиле до сих пор кто-то изредка приносит веточку горного вереска. Говорят, на этом кладбище видели Сюзанну, воспитанницу миссис Норидж, но зачем девочке класть цветы на могилу убийцы? Совершенно ни к чему.
Мясник Кевин Брукс вскоре продал лавку и купил ферму, где вместе с женой разводит уток.
Инспектор Джервис, когда стали известны обстоятельства визита миссис Норидж к Рут Кармоди, попытался отчитать гувернантку за самоуправство. По слухам, он выскочил из собственного кабинета с горящими щеками и не возвращался в участок до следующего утра.
Миссис Кармоди не умерла ни в тот день, ни на следующий. Она прожила еще четыре месяца и ушла на исходе октября, когда горы оделись золотом, а ветер принес с собой ледяное дуновение зимы. К тому времени миссис Норидж уехала из Эксберри, и по ее просьбе в последний путь старуху провожала ее давняя подруга, Аманда Прю.
Отчет Аманды, отправленный Эмме после похорон, не содержит в себе ничего интересного. Церемония прошла тихо и скромно. И лишь последний абзац письма миссис Норидж отчего-то перечитала дважды и весь последующий день была непривычно молчалива.
Приведем эти строки и здесь.
«…Едва тело миссис Кармоди погрузили в катафалк, старый дом развалился. Осел и рассыпался в труху – слава богу, все успели выйти. Я была там и наблюдала все своими глазами. Вы всегда подсмеивались над моей впечатлительностью, дорогая Эмма, и были правы: она вновь сыграла со мной шутку. Я готова поклясться, что на мгновение увидела в клубящейся пыли силуэт кудрявой девочки лет четырех и бегущего за ней маленького барашка».
Три истории у камина
1
Стоял тихий осенний вечер: печальное время, когда и листья уже облетели, и птицы смолкли, и воздух напоен предчувствием близкой зимы. Особняк Стоуксов был темен, за исключением небольшой пристройки к правому крылу. Там светилось окно.
В час, когда сумерки подступают все ближе, огоньки в домах приобретают особый смысл. Чудится, будто за каждым окном уютная комната, а в ней любящая семья или давние друзья. Звенят бокалы, раздается смех, хозяйский бульдог храпит на кушетке. Эти огоньки приветливо манят уставшего путника: «Иди на свет! Здесь тебе рады! Здесь обретешь ты покой!» И чем сильнее сгущается тьма, тем ярче горят они.
В единственной комнате особняка Стоуксов, где пылал камин, сидели трое. Одной из присутствующих была миссис Норидж. Откинувшись на спинку стула, она рассматривала чашку с узором из глициний.
– Великолепный сервиз, мистер Фостер! – сказала гувернантка.
– Я сразу сказала это, как только его увидела, – согласилась Сара Берк. – Тонкая работа.
Миссис Берк служила экономкой в доме Малкоттов. Сара была владычицей обширного хозяйства. Невысокая, полноватая, с гладким, как у девушки, лицом, она имела бы успех у противоположного пола, если бы не ее взгляд. Немногие мужчины могли выдержать его! Одним-единственным взглядом миссис Берк давала понять, что пьянству, распутству, безделью, а также глупости и тщеславию нет места возле нее. С мнением экономки считалась даже Глория Малкотт. А леди Глория пользовалась славой женщины, перед которой, пожелай она того, склонялись бы армии и царства.
Собеседником Эммы Норидж и Сары Берк был дворецкий Натаниэль Фостер.
Вот уже двадцать лет Фостер занимал это место при Стоуксах. Он был немолод, грузен и носат; его маленькие глазки лукаво поблескивали. В отличие от собратьев по профессии Фостер был лишен высокомерия. В числе его слабостей числились сигары и хороший бренди; и то, и другое он беззастенчиво воровал у хозяина. Тот закрывал на это глаза. Находились злые языки, твердившие, что от Фостера пахнет духами «Козни дьявола» – теми самыми, которые мистеру Стоуксу ежегодно поставляли из Парижа. Но мы полагаем, что этот сладковатый тяжелый аромат источал сам Натаниэль.
Фостер питал слабость к интересной беседе и хорошей компании. Вот почему осенним вечером, когда Стоуксы были в отъезде, Эмма Норидж и Сара Берк пили чай в его комнате и вели неторопливый разговор с ее хозяином.
Речь шла о странных причинах, толкающих людей на убийство.
– Алчность, ревность, застарелая ненависть – эти мотивы понятны любому, – говорил Фостер. – Однако встречаются характеры, для которых и сущей мелочи будет достаточно, чтобы прикончить собрата.
– Безумцы и отъявленные преступники, – пригвоздила Сара Берк.
Фостер покачал головой.
– Боюсь, вы ошибаетесь. Таких немало среди достопочтенных джентльменов, которые не обидят и муху. Что уж говорить про прекрасный пол! – Он отвесил шутливый полупоклон экономке и гувернантке. – Женщина может изобрести такое основание для убийства, какое и вообразить невозможно! А уж если речь о ее супруге…
– Положим, для расправы с супругом разумной женщине основания и не требуются, – отрезала экономка. – Каким образом замужние дамы удерживаются от того, чтобы порешить своих мужей, – вот где для меня настоящая загадка.
Дворецкий от души рассмеялся.
– Однако ж и женщины бывают несносны, – заметила миссис Норидж. – Я знавала швею, которая болтала без умолку. Особенная разговорчивость отчего-то нападала на нее в ночные часы. Спала она мало, а вот ее супруг ложился до темноты. Заснуть ему не удавалось, потому что швея трещала над ухом. Он гнал ее, запирал дверь, но она садилась под дверью и продолжала свои рассказы.
– О чем же она болтала? – спросила Сара.
– О сущей ерунде! О том, как прошел день, о своей родне, о чужих детях, о дальних знакомых… Словом, обо всем, что приходило ей на ум. Когда привычные темы заканчивались, она принималась описывать все, что видит. Например, скрипнула половица – и она начинает: «А ведь так скрипели половицы в доме моих родителей, Джон. Бывало, идешь – а половица возьмет да скрипнет. Хочешь пройти бесшумно, ан нет – половица-то скрипнула, и вот все просыпаются, начинают спрашивать, шум поднимается… Ах, Джон, если бы ты знал, как я не люблю лишнего шума!»
– Призвал ли кто-нибудь эту болтливую даму к тишине?
– Боюсь, средство было выбрано самое кардинальное. Ее убили.
Сара всплеснула руками:
– Ах! Муж все-таки не выдержал!
– О нет, дорогая миссис Берк. Не выдержал плотник, о скрипучих половицах которого она рассказывала каждому, у кого имелись уши. Он ударил ее по голове, да так удачно, что бедная швея скончалась на месте.
– Вы хотели сказать – «неудачно»?
– Это зависит от того, с чьей стороны посмотреть. Думаю, вдовец был ему признателен.
– Что-то в этом роде я и имею в виду, – сказал дворецкий. – Не общепринятые убийства, хорошо знакомые публике, а нечто редкое, даже уникальное.
Он встал и поворошил кочергой остывающие угли в камине. Сара Берк после недолгих сомнений положила себе еще одно пирожное.
– Это из кондитерской Пьеретто, не правда ли, мистер Фостер? Они восхитительны!
– Да, он настоящий мастер. – Дворецкий отложил кочергу и вернулся к столу. – И между прочим, имеет прямое отношение к теме нашей беседы.
– Вот как?
– Не рассказывал ли я вам, что его хотели судить за убийство?
Эмма вскинула брови:
– В самом деле? Я не слышала об этом. А вы, миссис Берк?
– Я и понятия не имела, что Пьеретто в чем-то обвиняли, – удивленно отозвалась экономка. – Когда это случилось?
– Десять… нет, позвольте… двенадцать лет назад. Надо полагать, вы приехали в Эксберри позже. К тому времени шум вокруг этой истории уже утих.
– Расскажите, прошу вас!
Фостер устроился поудобнее и начал:
– В Эксберри проживал тогда Артур Босуорт. Его имя вам что-нибудь говорит? Нет? Как преходяща земная слава! А ведь Босуорт был местной знаменитостью. Люди приезжали смотреть на него из других городов… Когда все произошло, Артуру было немногим больше тридцати. Милейший человек! Добросердечный, открытый! У Босуорта имелся лишь один недостаток: он был невероятный обжора.
Фостер уважительно прищелкнул языком:
– Вы и вообразить не можете, как он объедался! Еда была страстью и смыслом жизни Артура. Он съедал десяток яиц на первый завтрак и столько же на второй – ровно два часа спустя. К обеду он уже был голоден и набрасывался на похлебку. Впрочем, Артур ел аккуратно, разве что очень быстро: ложка так и мелькала в его руке. Но утолив первый голод, он приступал к основательной трапезе. Артур умел наслаждаться! Он не пил ни бренди, ни виски, зато знал толк в вине. У него был маленький погребок… Я до сих пор храню пару бутылок оттуда.
– Вы были друзьями? – спросила Норидж.
Дворецкий покачал головой:
– Вовсе нет. Артур обладал широкой душой, ему нравилось делать подарки. Надеюсь, я убедил вас, что он был безобиднейший чудак, развлекавший весь город.
– Он действительно был тучен?
– О, невообразимо! Три человека, взявшись за руки, не смогли бы обхватить его за талию – ну, или за то место, где она должна быть по замыслу Господа. Он представлял собой идеальный шар, из которого снизу торчали две короткие ножки, а сверху росла такая же идеально круглая голова с оттопыренными ушами. Да, Артур был лопоух и стеснялся этого недостатка. Разве не забавно? Самый толстый человек в Эксберри, глядя по утрам в зеркало, вздыхал о том, что у него уши приставлены к голове не под тем углом.
– Был ли он женат? – спросила миссис Норидж.
– Нет. И, боюсь, никогда не знал женской любви. Он был толст с самого детства. Однако для полноты портрета – простите мне невольный каламбур – я должен добавить, что Артур был очень подвижным. Между прочим, он замечательно танцевал!
– Многие толстяки обладают своеобразной грацией, – согласилась миссис Берк. – Но при чем же здесь Пьеретто?
– Хитрый кондитер первым сообразил, что Артура можно использовать для рекламы. В своем магазине он отгородил небольшой угол возле окна и поставил там столик и широкое кресло. Артур мог в любое время, когда бы ему ни вздумалось, зайти к Пьеретто на чай с пирожными. Первые пять – за счет заведения. На пяти «корзинках» с ягодами Пьеретто не разорился бы. Румяное добродушное лицо Артура сияло в витрине, как луна. Посмотреть, как он уписывал птифур за птифуром, – душа радовалась! Вы не смогли бы удержаться от улыбки, увидев его.
– Толстяки вовсе не кажутся мне милыми, – строго заметила Сара. – Напротив: их обжорство отталкивает. Полнота вызывает неловкость у наблюдателей. Вы так не считаете, миссис Норидж?
– Не припомню, чтобы хоть один полный человек заставил меня почувствовать себя неловко, – откликнулась гувернантка. – А что касается обжорства, полагаю, люди вольны есть что угодно и в любых количествах; я ни слова не скажу, пока они не покушаются на мой обед.
– Ну, а мне Артур нравился, – признался Фостер. – И не мне одному! Он был так забавен и мил, что многие заходили в кондитерскую переброситься с ним парой слов. И разумеется, неизбежно покупали пирожное-другое. Таким образом, союз толстяка и кондитера оказался удачным. Но однажды осенним днем Артур был найден мертвым.
– Он скончался от сердечного приступа? – предположила Сара.
– Это маловероятно, – возразила миссис Норидж. – Иначе мистер Фостер не рассказывал бы нам сейчас эту историю.
Натаниэль ухмыльнулся:
– Вы зрите в самую суть. Артура убила гаргулья, упавшая с крыши собора Святого Павла, что в южной части Эксберри. Когда-то эти монстры служили, как и повсюду, в качестве украшения водосточных желобов. Со временем собор начал разрушаться. Во время реставрации их сняли и водрузили на крышу по краю балюстрады – помните, где смотровая площадка? Там они прожили немало лет, играя лишь декоративную роль. Таким же сырым осенним днем, как этот, Артур шел мимо церкви. Гаргулья упала с балюстрады и разбила ему голову. Он умер на месте.
