– Но вы-то ныне не на карете едете, – резонно заметил Еремей.
– Это да… это конечно… я бы вовсе, признаться, машину купил, но матушка переживает. Опасно это, водить… и согласно Севряжскому, в том и ловушка, что это удобно. Поезда. И дирижабли. Но в то же время пробои. Слышали, не так давно случился прорыв? И не где-нибудь, а на Демидовских фабриках. А Демидов из тех, кто за безопасностью смотрит, да… но прорыв случился! И такой, что фабричные не справились. Пришлось синодников вызывать и говорят…
Голос сорвался до шёпота. Чтоб вас. Ещё немного тише, и я вовсе ничего не услышу.
– Тварь была такова, что даже опытные Охотники удивлялись. А шахту закрыть пришлось. Временно. Вроде бы как… но один знакомый мне человек, который в третьем отделении канцелярии свои связи имеет, уверял…
Я выпустил тень и позволил ей сунуться в щель. Мне вот очень интересно, чего же такого сказал знакомый Лаврентия Сигизмундовича:
– …что образовавшуюся полынью стабилизировали по новой секретной методе, и речь идёт уже о концессиях на разработку. И что открылась она в рудные места, а тут Демидовым, сами понимаете…
Лаврентий Сигизмундович явно пил редко, потому как теперь он был определённо пьян.
И палец к губам прижал.
– Но это слухи… слухи и только.
Я закрыл глаза, вытаскивая из памяти тот недавний разговор, который всё обдумывал и обдумывал, пытаясь сообразить, каким боком я к этому всему…
Глава 7
«В Шербуге на днях спущен огромный броненосец «Жюль Ферри», представляющий последнее слово техники. По заявлению главы ордена тамплиеров, корабль предназначен для несения патрульной службы в водах близ побережья Африки и оснащён таким образом, дабы противостоять всем возможным угрозам»
Михаил Иванович в тот раз был довольно многословен, и я тогда всё гадал, то ли привычка это, то ли в ворохе пустых слов и рассуждений он пытается скрыть что-то действительно важное.
На самом деле всё просто.
Оно и на самом деле было примерно так, как в постановке батюшки Афанасия.
Земля содрогнулась. Небеса полыхнули кровавым светом. Горы рассыпались, моря поднялись волнами до самых-то небес, а после уж наступила долгая ночь.
Ну, так в хрониках сказано.
Сам-то Михаил Иванович не уверен, что ночь эта и вправду длилась тридцать лет и три года. Он, как мне почудилось, к хроникам относился с изрядной долей скептицизма. И я согласен. За тридцать лет всё бы вымерзло и вымерло.
Я ещё тогда подумал, что всё вот это – сотрясание земель, волны и небо горящее – очень похоже на падение метеорита. Ну и ночь. Пепел там поднялся заслоном от солнечного света или ещё чего, в общем, что Земле здешней не повезло – это было ясно. А вот насколько – стало ясно не сразу.
О первых тенях упоминаний мало. И не потому, что не сочли важными, скорее уж упоминать было некому: живых не оставалось.
К тому времени, как тьма не отступила, но поредела – речь шла о Великих Сумерках – люди отыскали способ как-то восстановить связи. Самые смелые рискнули выходить из городов, и подозреваю, что не от любопытства, а в поисках жратвы, ибо про Великий Голод хроники упоминали не единожды.
Уходили и находили.
Разорённые деревни, в которых оставались лишь мертвецы, причём в запертых домах, без следов насилия. При том, что и скотина подыхала, но с голоду…
А потом кто-то столкнулся с ожившим мертвецом.
И ещё кто-то пропал.
Ну, про Вышний свет и дары Михаил Иванович рассказал очень скупо, разом утративши своё предыдущее многословие. Из чего я и сделал вывод, что не всё так просто и патриотично.
– …а вот вы, возможно, слышали, – голос Лаврентия Сигизмундовича обрёл пьяненькую плавность, но с нею и силу. И теперь звучал вполне себе громко. – …что на Международной выставке в Лондоне…
Научным прогрессом Лаврентий Сигизмундович весьма интересовался.
Не о том.
Итак, спустя какое-то время после катастрофы, в которой человечество выжило и вправду чудом, хоть и крепко поредело, стало ясно, что мир переменился окончательно.
В нём появились тени.
И те, кто был способен видеть эти самые тени и воевать с ними. Изначально речь шла о дюжине храбрецов, которые под предводительством князя Володимера отправились в мир иной, где и встретились с тою, кого Михаил Иванович старательно не называл по имени. Ну и вернулись с новым знанием, а ещё с силой, дабы защищать людей.
Сходную же силу обрели и те, кто встретился с сущностью… противоположного толка? Михаил Иванович прямо сказал, что, мол, ангел спустился и далее всё согласно официальной версии. Но как-то я ему не поверил. Нет, в то, что встретились люди с кем-то – поверил.
Но вот ангел ли это был…
Ладно. Главное, что сущность эта наделила даром первого из рода Романовых, а тот передал уже своим детям, коих было аж дюжина. Дар до сих пор переходит. И да, во всех мало-мальски крупных городах столоночальник от рода Романовых.
Защитой от теней и благословением вышним, как оно исстари заповедано было.
Дальше, если верить синоднику, было всё ещё проще.
Охотники искали полыньи и били тварей. Романовы хранили тех, кто в городах обретается. Церковь, которую возглавил тоже один из Романовых – с той поры так и повелось, что Патриархом может быть лишь Светоносный – несла искры дара туда, куда не доносили Романовы.
В общем, если не мир с благодатью всеобщие, то всяко какое-никакое равновесие. И люди научились жить. Приспособились.
Потом совсем приспособились.
И с каждым поколением приспосабливались всё лучше и лучше. А ещё их становилось всё больше и больше. От исходных родов Охотников откладывались малые, а от них – ещё меньшие… страна большая, работы всем хватало.
Как-то сами собою встроились в эту структуру дарники, сделавшись новою элитой, ибо помимо теней и тварей бесплотных оставались дела земные во всем их многообразии.
Не жизнь, а сказка.
Кто и когда понял, что тени – это не только опасные твари, но и ценный ресурс, Михаил Иванович не знал. То, что их изучали, понятно. Врага надо знать и всё такое… но в какой-то момент фокус внимания изменился. И из крови тварей опричных получили первое лекарство. Весьма опасное, по сути являвшееся сильнейшим ядом, но всё же…
Потом оказалось, что из костей можно делать не только защитные амулеты, но и те, что усиливают способности дарников.
То, это и третье… первая артель.
Примонастырская. Вот только оказалось, что в намоленных местах сырьё быстро портится, и пришлось открыть вольную мастерскую. Точнее, подозреваю, легализовать. Скорее всего люди давно уже сообразили, что и к чему.
Частная, так сказать, инициатива.
Вот с того момента всё не просто изменилось, а начало меняться быстро. Мастерские множились, как и производство артефактов из костей, зубов и крови тварей. Использовать начали буквально всё, даже землю.
Государство сперва обложило эти артели налогом.
Потом и вовсе попыталось подмять добычу под себя, особенно, когда стало ясно, что желающих больше, чем ресурса.
Да, до этого момента Охотники что-то там добывали, но первой их задачей было закрыть полынью и остановить тварей. Теперь же наоборот – свежая полынья стала ценным приобретением, это я верно тогда понял.
Но не понял, насколько ценным.
– …а ещё, – громкий шёпот Лаврентия Сигизмундовича перебил какую-то мысль. – Говорят, что новый министр внутренних дел получил письмо! То самое! В чёрном конверте! С приговором.
Это он о чём?
– Не наиграются никак, – с неудовольствием проворчал Еремей. – Вы, Лаврентий Сигизмундович, фляжечку-то дайте… оно как-то не с руки будет, ежели кто такого серьёзного человека в непотребном состоянии увидит.
– Да, да… матушка вот тоже говорит, что пить я совершенно не умею… но это от страха. Если б вы знали, как оно на нервы действует… вы докуда едете?
– Сперва на Менск, а там дальше видно станет.
– Я тоже до Менска! В командировку вот отряжён… на ревизию… Еремей… простите, не знаю, как вас по батюшке…
– Анисимович.
– Еремей Анисимович…
Тень моя расположилась между лавками. Столиков здесь не придумали, а потому она просто села и теперь крутила головой, чтоб не потерять из виду ни Еремея, ни этого, Лаврентия Сигизмундовича.
Не доверяю я ему.
– Вы, вижу, человек весьма достойный и с немалым опытом. А у меня вот… нервы… и может, вы бы согласились стать моим сопровождающим? Не бесплатно, само собой… до Менска, исключительно… мне будет спокойнее. Понимаю, что глупость сущая, но вот… как-то… сердце прямо не на месте. А с вами и тревоги отступают. И побеседовать можно. Двадцать пять рублей.
– Щедро.
– Я и билеты вам оплачу. Договорюсь. Если не на этой вот станции, то на следующей всенепременно пересядем. И на детишек ваших тоже выправлю… а хотите и вовсе рекомендации дам? В гимназию? С моим письмом без проблем возьмут в любую… как-никак инспектор.
Он явно нервничал и, снявши очочки свои, тёр их. И пальцы дрожали.
Еремей тоже это заметил.
– Кого вы боитесь, Лаврентий Сигизмундович? – тихо спросил он.
– Я… – нервический выкрик он сам оборвал. – Я… это дорога…
– Бросьте. Я не смогу вас защитить, если не буду знать, от кого…
– Д-да… к-конечно… – Лаврентий Сигизмундович наклонился и Еремей вынужден был наклониться к нему. – П-понимаете… я т-тоже получил от них чёрный конверт!
А это что за чёрная метка.
– От «Боевой дружины». Меня приговорили! – он сказал это дрожащим голосом. – Меня! Я так и не понял, за что… почему… я ведь просто учёт веду! Ревизии… а вот прямо сегодня… и главное, чудом успел… обычно почту матушка разбирает. Она бы слегла, если б увидела этот ужас. А я…
– Покажете?
– К-конверт?
– Его. Да не тряситесь. Никто не станет ради вас железнодорожную катастрофу устраивать. Уж, извините, не того полёта вы птица, чтоб этак заморачиваться, – Еремей протянул руку, и Лаврентий Сигизмундович, кажется, не слишком поверив, всё же полез в свой саквояж, из которого достал белый платочек. А уж в платочке обнаружился конверт, самодельный, представлявший собою сложенный хитрым образом треугольник.
– Вы не открывали?
– Н-нет… п-признаться… слышал, что в Киевской губернии один неосторожный господин открыл этакий конверт, а в нём проклятье!
Да уж. Это вам даже не сибирская язва.
Тень заворчала и привстала, а пёрышки вокруг головы и вовсе дыбом встали.
Значит, конверт непрост.
– Дядька Еремей! – я свесился с полки. – А тут это… до клозету можно?
– Прям сейчас? – Еремей сдвинул брови, но не грозно. Я скосил взгляд, сколько мог, надеясь, что мои гримасы будут поняты верно.
– Ну… тут это…
Еремей поднялся.
– Руку вниз опустите, – одними губами произнёс я. – А лучше положите рядышком с собой, на лавку. Что-то в нём есть. Волнуется.
И хорошо, что конверт Еремей с платочком принял.
– До станции потерпишь, – сказал он и на сиденье опустился. Положил конверт рядом. – Вы… Лаврентий Сигизмундович, трогали его? Голыми руками?
– Простите? Ах нет… нет, я же слышал… я знаю… я перчатки… и вот в платочек завернул. В футляр для очков. Ничего иного в голову и не пришло, знаете ли. Думал, в охранное отделение подать, но спешил очень на поезд… и вот.
– И хорошо, что не трогали.
Тень забралась на лавку и провела по конверту широким языком, собирая что-то одной ей видное. Потом и вовсе растеклась, легла сверху чёрной кляксой. А затем слезла и скатилась на место.
Еремей бросил на меня взгляд.
А я кивнул. Мол, можно.
Наверное.
Очень хочется заглянуть в письмецо это, а лучше вовсе бы спуститься, но желания я сдерживаю.
– Позволите? – спрашивает Еремей.
– Д-да, к-конечно… хотя… может, не стоит?
– Уже безопасно.
– Д-думаете?
