– Да, да… матушка вот тоже говорит, что пить я совершенно не умею… но это от страха. Если б вы знали, как оно на нервы действует… вы докуда едете?
– Сперва на Менск, а там дальше видно станет.
– Я тоже до Менска! В командировку вот отряжён… на ревизию… Еремей… простите, не знаю, как вас по батюшке…
– Анисимович.
– Еремей Анисимович…
Тень моя расположилась между лавками. Столиков здесь не придумали, а потому она просто села и теперь крутила головой, чтоб не потерять из виду ни Еремея, ни этого, Лаврентия Сигизмундовича.
Не доверяю я ему.
– Вы, вижу, человек весьма достойный и с немалым опытом. А у меня вот… нервы… и может, вы бы согласились стать моим сопровождающим? Не бесплатно, само собой… до Менска, исключительно… мне будет спокойнее. Понимаю, что глупость сущая, но вот… как-то… сердце прямо не на месте. А с вами и тревоги отступают. И побеседовать можно. Двадцать пять рублей.
– Щедро.
– Я и билеты вам оплачу. Договорюсь. Если не на этой вот станции, то на следующей всенепременно пересядем. И на детишек ваших тоже выправлю… а хотите и вовсе рекомендации дам? В гимназию? С моим письмом без проблем возьмут в любую… как-никак инспектор.
Он явно нервничал и, снявши очочки свои, тёр их. И пальцы дрожали.
Еремей тоже это заметил.
– Кого вы боитесь, Лаврентий Сигизмундович? – тихо спросил он.
– Я… – нервический выкрик он сам оборвал. – Я… это дорога…
– Бросьте. Я не смогу вас защитить, если не буду знать, от кого…
– Д-да… к-конечно… – Лаврентий Сигизмундович наклонился и Еремей вынужден был наклониться к нему. – П-понимаете… я т-тоже получил от них чёрный конверт!
А это что за чёрная метка.
– От «Боевой дружины». Меня приговорили! – он сказал это дрожащим голосом. – Меня! Я так и не понял, за что… почему… я ведь просто учёт веду! Ревизии… а вот прямо сегодня… и главное, чудом успел… обычно почту матушка разбирает. Она бы слегла, если б увидела этот ужас. А я…
– Покажете?
– К-конверт?
– Его. Да не тряситесь. Никто не станет ради вас железнодорожную катастрофу устраивать. Уж, извините, не того полёта вы птица, чтоб этак заморачиваться, – Еремей протянул руку, и Лаврентий Сигизмундович, кажется, не слишком поверив, всё же полез в свой саквояж, из которого достал белый платочек. А уж в платочке обнаружился конверт, самодельный, представлявший собою сложенный хитрым образом треугольник.
– Вы не открывали?
– Н-нет… п-признаться… слышал, что в Киевской губернии один неосторожный господин открыл этакий конверт, а в нём проклятье!
Да уж. Это вам даже не сибирская язва.
Тень заворчала и привстала, а пёрышки вокруг головы и вовсе дыбом встали.
Значит, конверт непрост.
– Дядька Еремей! – я свесился с полки. – А тут это… до клозету можно?
– Прям сейчас? – Еремей сдвинул брови, но не грозно. Я скосил взгляд, сколько мог, надеясь, что мои гримасы будут поняты верно.
– Ну… тут это…
Еремей поднялся.
– Руку вниз опустите, – одними губами произнёс я. – А лучше положите рядышком с собой, на лавку. Что-то в нём есть. Волнуется.
И хорошо, что конверт Еремей с платочком принял.
– До станции потерпишь, – сказал он и на сиденье опустился. Положил конверт рядом. – Вы… Лаврентий Сигизмундович, трогали его? Голыми руками?
– Простите? Ах нет… нет, я же слышал… я знаю… я перчатки… и вот в платочек завернул. В футляр для очков. Ничего иного в голову и не пришло, знаете ли. Думал, в охранное отделение подать, но спешил очень на поезд… и вот.
– И хорошо, что не трогали.
Тень забралась на лавку и провела по конверту широким языком, собирая что-то одной ей видное. Потом и вовсе растеклась, легла сверху чёрной кляксой. А затем слезла и скатилась на место.
Еремей бросил на меня взгляд.
А я кивнул. Мол, можно.
Наверное.
Очень хочется заглянуть в письмецо это, а лучше вовсе бы спуститься, но желания я сдерживаю.
– Позволите? – спрашивает Еремей.
– Д-да, к-конечно… хотя… может, не стоит?
– Уже безопасно.
– Д-думаете?
– Уверен. Мне случалось бывать на той стороне. Кое-что умею, – отговаривается Еремей, разворачивая конверт. Тот и изнутри чёрен. Взгляд Еремея бегает по строкам. – Стало быть… ага… и вправду приговор…
– Не ошибка, нет?
– Если вы знаете другого Лаврентия Сигизмундовича Тоцкого…
– Нет… другого не знаю. Не ошибка… как же так, как так…
– Успокойтесь. Нате вот, коньячку… коньячок очень успокаивает.
– Д-да… с-спасибо… я так и подумал. Так-то я совсем не пью. Совершенно вот. Но здесь… матушка мне флягу подарила, но обычно в ней чай. Травяной. Улучшающий пищеварение…
Этот человек был напуган и растерян.
– А за что?
– За противонародную деятельность.
– П-помилуйте! – он прижал фляжечку к груди.
– Чем вы занимаетесь-то?
– Так… гимназии инспектирую. И реальные училища. И так-то прочие малые учебные заведения.
– Глоточек. И успокаивайтесь… эта бумажка вам не навредит. Было проклятье, но малое… да и приговор не из числа особых. Тут, конечно, именной, но не на смерть.
– Да?
– Вот… за противонародную деятельность… во пробуждение совести и осознания. Пафос, конечно, пустой. Но покойник мучится не станет. Так что скорее уж у вас какое расстройство приключилось бы, желудочное там или прочее. Или занемогли бы крепко. Кстати, вам там настоятельно рекомендуют оставить службу… – Еремей протянул расчерченный линиями сгиба листок, от которого Лаврентий Сигизмундович отмахнулся.
– Пожалуй, так и сделаю… матушка давно говорила, что служба из меня все соки выпивает.
Как по мне, соков в Лаврентии Сигизмундовиче оставалось ещё изрядное количество.
– И надо бы о себе думать. О семье. А я вот… то одна инспекция, то другая… и всё-то меня отряжают, – теперь в голосе его звучала обида. – Я и говорил, что ж меня-то? Я вон и дорогу переношу тяжко. А они, мол, кто как не вы… у вас острый взгляд. понимание. Опыт… честно, думал, дотянуть до следующего чина, всего-то полгода до выслуги. Принял бы надворного советника и ушёл бы… право слово… но теперь-то так придётся, конечно.
– Не спешите. Думаю, это вот – от местного отделения какого… сейчас террористов, что собак бродячих. Зачастую, сами путаются, кто из них чем занимается и с кем воюет. Попробуйте сперва перевестись куда.
– Куда?
– Не знаю. В другой город.
– В другой? Нет, что вы… тут у меня матушка… как я её оставлю-то? Она не согласится. Нет, я всё решил… пусть с меньшим чином уйду, но живой. Да, да… отправлюсь в имение. У нас имение есть. Кривчино. Конечно, не сказать, чтобы большое, но доход приносит. Да… и там уж жениться можно. Детишки… я-то в свое время мечтал карьеру сделать. До тайного советника чтобы… но тут уж… выбирать не приходится.
– Там условие поставили, что если прилюдно покаетесь в преступлениях, то приговор отменят.
– В каких преступлениях? – произнёс Лаврентий Сигизмундович. – Я никаких преступлений не совершал. Что они там себе выдумали… я просто делал свою работу. Честно делал! Я, поверьте, и взяток-то никогда не брал, хотя предлагали и не раз. Но как можно?!
Он замолчал ненадолго, потом попросил:
– Уберите это…
– Заявлять станете?
– Стану… потом. Как доеду. Тут-то смысла нету. Преступления… знаю, о чём это я… но тут не моя вина, нет… я просто слежу за порядком. Тайный советник… думаете, не разу не писал доклады о своем видении образования? О том, что никак не можно сокращать количество учебных заведений? И что наоборот надобно всячески способствовать открытию новых школ? Пусть не гимназий, но вполне полноценных? И училищ. Ладно, не реальных, хотя и их выпускники очень, очень нужны, хотя бы мастеровых. Что в маленьком Французском королевстве ежегодно выпускается больше дипломированных специалистов, нежели в огромной Империи? Что система четырехклассного приходского образования себя изжила и сейчас нужно большее? От недостатка кадров страдают не только канцелярии, но и военные, и заводчики, и все-то, куда ни кинь…
– Это вы верно, – Еремей сложил бумагу треугольничком и упрятал в шинель.
– А они всё боятся… всё волнуются, как бы хуже не вышло. Эти все…
– Не стоит.
– Что?
– Иные разговоры ныне вести не стоит. Даже при том, что вы собираетесь выйти в отставку.
– Да… конечно… понимаю. Сложное время… люди… но вы бы знали, до чего я устал… и начальник мой, человек ведь разумный и всё-то не хуже меня знает, но и он сказал. Мол, Лаврентий Сигизмундович, это не нашего ума дело. А чьего тогда? Я и проект разработал. Попытался представить, чтоб дальше подали, в губернию или, может, даже в столицу, если мысли сочтут дельными… а он разгневался. Мол, лезу не туда, куда надобно. И за что тогда приговаривать…
Пьяненькое бормотание стихало.
И голос Лаврентия Павловича, и ворчание Еремея, который то ли беседу поддерживал, то ли расспрашивал о чём-то своем, убаюкивали.
– …и вот я вынужден приезжать в эти гимназии. Истребовать личные дела учащихся… выяснять, кто они и откудова, веры какой… не слишком ли много жидов и инородцев, не нарушают ли они процентную норму[10 - В нашей реальности с 1887 года доступ евреев к образованию ограничивала так называемая «процентная норма», законодательно закреплявшая максимально допустимую долю иудеев от общего числа студентов в учебном заведении от 3 % до 10 %.]… табели эти… успеваемость… ручателей… изыскивать способы, как сохранить тех, кто и вправду толковый…
Я всё-таки уснул.
Глава 8
Пиканье.
Надо же, какой мерзкий звук. На нервы действует, а главное я сразу понимаю, что я снова… там? Тут. Вот хрень… ладно, авось, ненадолго.
Открыть глаза.
Палата. Родная. С потолком, в каждой неровности знакомым. Трещин в нём нет, всё ж место приличное, а неровности имеются. И ещё цвет неравномерный, но это если приглядеться.
Голову налево.
Приборы.
Направо… шея ноет, затекла. Сесть не пытаюсь. Просто лежу, свыкаясь с телом и пытаясь сообразить, что же произошло. Судя по тому, что меня снова опутывали провода – хорошо хоть без маски на рожу обошлось – ничего хорошего.
Так… надо… как-то дать понять, что я жив. И уточнить детали заодно уж.
Ну, раз я всё равно тут.
Вместо этого закрываю глаза и пытаюсь нащупать нить, которая связала меня с Савкой. И с немалым облегчением понимаю, что есть она. Что если потянуть… нет, тянуть пока остерегусь.
У меня ещё дела остались. Неоконченные.
– Эй, – голос хриплый и надсаженный, что нормально, но на него отзывается охранник.
– Савелий Иванович, – взволнованная рожа расплывается улыбкой. – Вы живы…
– Не дождетесь. Кликни кого.
Приказ выполняется немедленно. В палате скоро становится людно. Меня привычно тормошат, осматривают, потом что-то там глядят на мониторах…
