Страница 2 из 7
Господин, которого я столь бесцеремонно разглядывала, тем временем внял просьбам и извлек из-под лавки свой багаж. Под мешковиной оказалась плетенная из лозы клеть, оттуда на нас уставились желтые совиные глазищи. Птице было тесно, она явно была нездорова и страдала от голода и жажды.
– Двадцать корон за нее получу! – хвастался птицелов. – Благородные дамы обожают совиными крыльями шляпки свои украшать. Или на амулеты магические пустят.
Разговор перетек на другую тему – о странностях длинноволосых аристократов. Ага, о тех самых, шевалье. Потому они так и называются, от слова «шевелюра». Я знала, что шевалье – это просто видоизмененное за несколько поколений «кавалер» – «тот, кто едет на лошади», так называли оруженосцев древних рыцарей. Но знаний своих демонстрировать не стала, смотрела в полные страдания желтые птичьи глаза, а потом предложила:
– Месье Шапокляк, продайте сову мне.
– Вам-то, мадемуазель, она на что?
Я пожала плечами:
– Это важно? На шляпку или для амулета. Двадцать корон.
– Двадцать пять!
– По рукам.
Достав из-за пояса кошель, я отсчитала монеты. Девицы испуганно запищали, когда птица издала горловой громкий клекот, одна мадемуазель даже попыталась найти защиту на груди брата Симона. Парень возражал, а сова еще больше возбудилась от образовавшейся возни.
– Не бойся, девочка, – погладила я пальцами прутья клетки, – сейчас.
Дверцы в плетенке не было, прутья просто скрепили кожаным шнуром. Я попросила птицелова:
– Позвольте ваш нож, месье.
Тот, видимо, решил, что я немедленно желаю украсить свой чепец крыльями, и протянул мне кинжал с неохотой. Разрезав шнур, я, придерживая плетенку, вернула оружие владельцу:
– Ну, ну, девочка, тебя нужно осмотреть.
– А почему мадемуазель Катарина думает, что перед нами именно девочка? – спросил развязно брат Анри.
Симон веселья приятеля не разделял – он подобрался, будто готовясь к драке, и шептал какую-то тарабарщину, одновременно вычерчивая знаки на своем колене. Магия?
Раздвинув половинки клетки, я засунула туда руку.
– Осторожней! – предупредил Симон.
– Все хорошо, девочка все понимает…
Я ощупала крылья. Переломов не было, перья примялись от тесноты, но не критично. Под ладонью быстро билось птичье сердечко. Ну, милая, у тебя хватит сил?
Перегнувшись через сжавшуюся от ужаса мадам Дюшес, я с усилием переместила клетку на опущенную раму окна и распахнула, как створки мидии. Снаружи сияла луна, вдалеке за колосящимся полем темнела громада леса. Три – четыре.
Сова взмахнула крыльями, и я охнула, поняв, что сейчас она кубарем покатится нам под колеса. Но птица поймала встречный поток ветра, взлетела, и через несколько мгновений все пассажиры могли наблюдать, как над полем кругами рыщет ночная охотница.
– Проголодалась, – хохотнул птицелов. – Отправилась мышей ловить. Ну что я вам, мадемуазель Катарина, скажу: это была самая бестолковая трата двадцати пяти корон.
Я пожала плечами и вернула ему опустевшую клетку. Общество экзальтированно обсуждало мой поступок еще довольно долго. Девицы делились, какого ужаса натерпелись; мадам сокрушалась, как отреагирует моя матушка, когда узнает; ее супруг высчитывал, сколько в уплаченной сумме зу – о, святой Партолон, это же четверть золотого луидора; сынок жалел, что тварь не оттяпала мне палец, а филиды говорили друг с другом на своем перевертанском.
– Зую даю, – Анри поглядывал на меня с непонятным выражением лица, – девица магичка. Ты видел, Симон? Она даже не попыталась задобрить сову подачкой – это была не дрессура, а ментальное воздействие.
– Мадемуазель Катарина, – обратился ко мне Симон, – мой брат уверен, что вы воздействовали на птицу магией.
– Какая нелепица! – ахнула мадам Дюшес. – Общинники не владеют колдовством.
Испуг почтенной женщины был понятен: не то чтобы не владеют, нам это запрещено, как и носить длинные распущенные волосы. Первое – удел магов, второе – знати. С нами священники, и, чисто теоретически, они вправе меня сейчас подвергнуть аресту. Меня передадут стражникам в Ле-Моне, и уже тамошнему судье я буду объяснять, что никакого ментального воздействия не было – просто даже бессловесные дикие твари способны понять доброту. Тем временем наступит септомбр, а вилла Гаррель лишится подачек жестокосердной Шанталь. Нет, нет, необходимо немедленно исправлять ситуацию.
– Простите, – сказала я, потупившись, – дамы и господа, мой невольный обман. Я направляюсь в Ордонанс с тем, чтобы поступить в академию Заотар.
Что ж, публику я ошеломила. Аплодисментов не было, но отношение попутчиков ко мне претерпело разительные перемены. Меня опасались, передо мною благоговели, и никто, вообще никто не хотел продолжать разговор. Немедленно стали собираться ко сну, мадам Дюшес раздала семейству шерстяные пледы, положила себе под голову подушечку и, подняв к потолку подбородок, прикрыла глаза.
– До Ле-Мона часа два, – бормотал месье Шапокляк, закутываясь в плащ, – там успею на обратный дилижанс… четверть луидора…
– Простите, – обратилась я шепотом к брату Симону, когда пассажиры затихли, – не могли бы вы мне рассказать, как именно проходит экзамен в академии?
– Он не может, – ответил за друга Анри. – Все, что происходит в стенах академии, остается в стенах академии.
И продолжил на перевертансе:
– Цени, влюбленный болван, я только что спас тебя от нелепых оправданий.
На рассвете, когда дилижанс остановился на маленькой площади у ворот извозной конюшни, я, наконец, смогла выйти и размяться. Сначала, разумеется, сбегала в деревянное строеньице на заднем дворе, обогнав прочих страждущих, потом умылась в лошадиной поилке, купила за один зу стеклянную бутыль у мальчишки-конюха и набрала воды в дорогу, заткнув горлышко пучком свежего сена.
Когда я вернулась к экипажу, месье Шапокляк уже удалился, оставив после себя гору мусора, винную бутылку и пустую птичью клетку. Мадам Дюшес командовала дочерьми, заставляя их прибраться, и девушки, вооружившись метлами, найденными за дверью конюшни, выметали сор из дилижанса прямо на мостовую. Яичная скорлупа, рыбьи хвосты, бумажные обертки. Какой кошмар!
Я поставила у забора свой питьевой запас, сбегала на задний двор и попросила у того же знакомого мальчишки совок. Женщины Дюшес с изумлением наблюдали, как я убираю мостовую. Винной бутылью завладел маленький конюх – видимо, в надежде сполоснуть ее и впоследствии заработать еще один зу, а прочий мусор я ссыпала в помойную канаву, бросив туда же клетку. Вуаля!
– Мадемуазель Катарина, – у забора меня ждал брат Симон.
– Вся внимание, – подняла я заткнутую травяной пробкой бутыль и улыбнулась. – Вы хотели попрощаться?
Анри переминался с ноги на ногу поодаль, демонстрируя нетерпение.
– Нет, то есть, да, – Симон смешался, отчаянно покраснел, потом, решившись, выпалил: – Желаю вам удачи, прекрасная Катарина, и прошу принять на память о нашей встрече…
Он так резко выбросил вперед руку, что я отшатнулась и чуть не выронила бутыль. Кулак парня разжался, на ладони лежала шляпная булавка – кажется, серебряная, с плетенным сканью навершием, как будто наложили друг на друга несколько инициалов.
– Не думаю… – начала я отказ.
Но филид меня не слушал, он решительно наклонился и приколол булавку к моему крахмальному воротнику.
– Не думайте, Кати. Пусть эта безделушка послужит вам амулетом на удачу.
Парень чуть помедлил – наверное, хотел поцеловать меня в щеку, но Анри загоготал, и Симон распрямился, пробормотал слова прощания и, развернувшись на каблуках, быстрым шагом направился к приятелю.
Глава 2. Зал Наук на площади Карломана
В столицу дилижанс прибыл с небольшим опозданием – по дороге пришлось менять отвалившееся колесо. Часы на башне рыночной площади, где заканчивалось наше путешествие, пробили половину одиннадцатого, когда подошвы моих ботинок ступили на брусчатку Ордонанса. С попутчиками я попрощалась заранее, поэтому, больше ни на что не отвлекаясь, отправилась на экзамен.
Остаток пути, если не считать вынужденной задержки, прошел хорошо. Мадам Дюшес выказывала дружелюбие. Ну да, раньше она опасалась, что юные филиды все-таки решат арестовать меня за использование магии, а заодно могли пострадать и ни в чем не повинные Дюшесы, но, слава святому Партолону, обошлось. Припасы, собранные мне в дорогу старушкой Бабеттой – лепешки с сыром и зеленью – закончились на второй день, поэтому сейчас мой желудок неприятно урчал, требуя еды. Еще в дилижансе я разделила свои финансы: короны припрятала за корсаж, оставив в кармашке мелочь. Месье Ловкач предупреждал меня, что в больших городах промышляют банды карманников. За два зу я купила у лоточника горсть жареных каштанов, у него же спросила дорогу до зала Наук. Парень смерил меня взглядом с ног до головы, но махнул подбородком, указывая направление.
В одной руке я несла саквояж, в другой – пакет с каштанами. Есть хотелось просто до обморока, но как? Третьей руки я себе, при всем желании, отрастить не могла. Поставить багаж? Плохая идея: стайка оборванных мальчишек уже наблюдает за бестолковой провинциалкой, чтоб лишить ее багажа. Ничего, сначала разыщу площадь Карломана, а там, скорее всего, будет целая очередь из претендентов. Пока буду ждать своей, успею перекусить; жалко только, что моя бутыль пуста, но, может, у зала Наук есть питьевой фонтан.
Фонтана там не было, зато у кованых ворот толкалась плотная толпа. Энергично работая локтями, я пробралась к одетому в лиловый камзол господину, видимо начальнику, пропищала:
– Катарина Гаррель из Анси… для участия в экзамене… Спасибо, месье…
Благодарила я уже изнутри, подпрыгивая, чтоб хоть как-то расправить помявшуюся в толчее юбку. Во дворе тоже было многолюдно, но иначе. Если снаружи находился народ разновозрастный, здесь, в основном, я видела людей молодых. Одеты они были по-разному, в соответствии со статусом своих родителей, но одинаково нарядно. Пристроив саквояж под ногами, я методично прожевала все до одного каштаны. Время приближалось к без четверти одиннадцать, и, чтоб успеть записаться на экзамен, мне придется поторопиться. Не найдя урны, я скомкала опустевший пакет и спрятала его в кармашек за поясом. Очень хотелось пить, но я на это не отвлекалась, спросила у ближайшей девушки, где канцелярия, и отправилась в пристройку. Месье чиновник, тоже в лиловом камзоле, как и хранитель врат, попенял мне за опоздание, сообщив, что списки уже составлены, но его коллега из-за другого стола, развязно мне подмигнув, сказал:
– Не упрямься, дружище, мадемуазель явно с дороги.
– И опоздала лишь потому, что в пути у нашего дилижанса отвалилось колесо.
Порывшись в кармашке, под руку попадался проклятый пакетик, я извлекла послание маркиза:
– Рекомендательное письмо его сия…
– Деньги, – перебил меня чиновник со вздохом.
– Простите? Но, если месье изволит развернуть рекомендацию, обнаружит приложенный к нему банковский вексель.
Оба господина переглянулись, затем второй, который подобрее, с улыбкой сказал:
– Прием в академию Заотар проходит по традиции, устоявшейся на протяжении сотен лет. На этом этапе, мадемуазель, ни ваши связи, ни банковские билеты ничего не решают. Сейчас вам следует записать свое имя вот в этой книге, – он кивнул на раскрытый на столе соседа гроссбух, – оплатить экзаменационный жетон, а уже потом, если ваши знания будут признаны достаточными для поступления, речь пойдет о рекомендательных письмах.
– Благодарю, – кивнула я. – И сколько же стоит вожделенный жетон?
До того, как прозвучал ответ, я успела испугаться и пожалеть, что так легкомысленно потратила половину выделенной мне матушкой суммы, обидеться на мадам Шанталь, обвинив ее в постигших меня неприятностях, представить лица своих старичков с виллы Гаррель и испытать ужас от ожидающей их голодной смерти. Услышав: «Двадцать пять корон», исторгла вздох облегчения и, бросив под ноги саквояж, сунула руку за корсет. Сцена получилась неприличной и наверняка забавной. Когда означенная сумма легла возле гроссбуха, платье мое было чудовищно перекошено, явив миру крахмальные нижние юбки сомнительной чистоты, выбившиеся из прически волосы липли ко лбу, но меня переполняло торжество.
Жетон был медной пластиной с дырочкой, сквозь которую был пропущен шнур.
Добрый чиновник предложил мне надеть его на шею, и даже, обойдя свой стол, предложил помощь. Я отказалась, не забыв поблагодарить обоих господ и, подхватив свободной рукой кофр, вышла из канцелярии.
Во дворе у крыльца залы уже стоял герольд, зычным голосом объявляющий правила:
– …занять места, соответствующие отметкам на ваших жетонах, заходить по одному, на столах вас будут ждать бумага и письменные принадлежности, пользоваться личными запрещается…
Я спросила ближайшую ко мне девочку:
– Нам покажут, где оставить вещи?
Малышка, судя по всему, молилась, она посмотрела на меня осоловевшими глазами и ничего не ответила. Свой вопрос я повторила месье герольду, когда поравнялась с ним, двигаясь в кажущейся бесконечной очереди.
– Багаж? – месье, кажется, удивился, но быстро предложил: – Давайте сюда.
Проводив свой удаляющийся кофр взглядом через плечо, я думать о нем перестала. Что там? Два платья и запасные туфельки? На экзамене они мне абсолютно точно не пригодятся.
Двадцать пять ступеней крыльца, семь шагов, за порогом обширный вестибюль с мраморными колоннами и портретами ученых мужей на стенах. Кажущиеся близнецами господа в лиловых камзолах направляли нашу толпу, разделяя ее на несколько узких потоков по числу распахнутых настежь дверей в другое помещение. Многие дети надели жетоны на шеи, как предлагали мне в канцелярии, я свой несла в руке. Отчеканенные на пластине знаки мне ни о чем не говорили, но служитель, мимо которого я как раз проходила, их считал, невежливо подтолкнул меня к крайним правым дверям. Я вошла в огромную сводчатую комнату, все пространство которой занимала громоздкая кафедра у глухой стены и ряды легких деревянных столиков, на каждом из которых лежал белоснежный лист бумаги и перо. Абитуриенты занимали свои места, я же стояла, не понимая, куда именно мне следует садиться.
– Мадемуазель не изучала мудры? – негромко спросил служитель, склоняясь к моему плечу.
В его тоне мне послышалось презрение, в лицо немедленно бросилась кровь, а в ушах зашумело, я холодно улыбнулась:
– В этом не было необходимости, месье. Будьте любезны сопроводить меня.
Я говорила как благородная дама, властная и капризная, как моя недобрая маменька Шанталь, когда хотела указать наглецу на его место. И это сработало. Служитель смутился, покорно повел рукой:
– Прошу, – но, когда я опустилась на свой стул, мой провожатый схватил перо и нарисовал в уголке листа жирную закорючку. – Это отметка, мадемуазель, о том, что вы не владеете мудрописанием.
Его гаденькая улыбочка должна была меня встревожить, но я, наоборот, испытала облегчение. Если о моем невежестве понадобилась дополнительная отметка, значит, на самом экзамене столкнуться с мудрами мне не предстояло. Об их существовании я, в принципе, знала – специальный алфавит, используемый магами для составления заклинаний. Но на этом мое владение темой заканчивалось.
– Можете быть свободным, месье, – презрительно протянула я.
Он ушел, явно изо всех сил сдерживая ярость. Болван!
Положив на стол жетон, я увидела, что мудра, на нем изображенная, повторялась на табличке, закрепленной по правую руку от меня. В принципе, если бы мне дали еще немного времени, я бы и сама разобралась в соответствии. Мой стол был крайним в третьем от кафедры ряду, лист бумаги – девственно чист, если не считать болванской отметки, а к перу не полагалось чернильницы, из чего я заключила, что перо магическое, хотя и походило на гусиное. Не выдержав, я мазнула кончиком по подушечке пальца, оставив жирный след, и вытерла его об колено. Заскучав, осмотрелась по сторонам. Святой Партолон! Из абитуриентов я была самой взрослой, или, если угодно, старой. Нет, разумеется, меня окружали отнюдь не дети – скорее, подростки. Но вот мальчику, который сидел позади меня, было лет десять на вид, бедняжка потел, его ротик испуганно дрожал. Юный растерянный аристократ, довольно пухлый, с кудрявыми светлыми волосами гораздо ниже плеч. Его кружевное жабо у горла было заколото женской брошью, изображающей толстенького купидона. Я попыталась поймать взгляд мальчика, чтоб улыбкой или подмигиванием выразить поддержку, но мальчик смотрел в стол, в точку между своими сжатыми пухлыми кулачками и шептал:
– Папенька будет расстроен…
Где-то вдали начали бой башенные часы, и на кафедру поднялся знакомый мне герольд, неся в руках огромные, в половину человеческого роста, часы песочные.
– Экзамен, – зычный голос герольда разорвал наступившую после одиннадцатого удара гнетущую тишину, – будет длиться до момента, когда последняя песчинка достигнет дна.
Он поставил конструкцию на край кафедры.
– Вставать с мест, переговариваться, привлекать к себе внимание жестами до конца испытания запрещено!
Мне одновременно захотелось пить, посетить туалетную комнату и выразить свои желания жестами.
– После окончания письменной части, – продолжал герольд, – с теми счастливцами, кто с нею справится, будет проведена дополнительная беседа. Все ясно? Это ваш последний шанс задать мне какой-нибудь вопрос.
Ломкий мальчишеский голос из заднего ряда спросил, где задания. Герольд ответил:
– Они появятся на ваших листах в свое время. Все? Вопросов больше нет? Тогда… – он прислонил ладонь к стеклянной колбе часов. – Да начнется битва!
От толчка колба перевернулась, и золотистый песок тонкой струйкой стал стекать в нижнюю часть сосуда. Наступившая тишина оглушала, я завороженно смотрела, как на моем листе проступают строчки экзаменационного задания.
«Катарина Гаррель из Анси, – было написано сверху моим почерком, а дальше другим, более твердым: – Назовите все королевства и герцогства, граничащие с Лавандером по суше».
Я взяла перо и вывела: «На северо-востоке – Белгания и Гросгерцогландия, на востоке – Анхальт и Хельвия, юго-восток – Равенна, а Эспана и Принципат на юго-западе».
Черные чернила изменили цвет, как будто впитываясь в поверхность бумаги.
«Отлично», – проявилось под ответом.
Я выдохнула – кажется, пока все шло хорошо.
«Продолжим. Назовите точную дату восшествия на престол его величества Карломана Длинноволосого».
