А может, и не достанет.
Проклятья – вещь малоизученная, и как знать, не вернется ли оно спустя год или два, или даже десять? Не отправит ли Никитку туда, где он и должен быть, оборвав одолженную его жизнь?
И если так, то жениться он не имеет права.
И ни на что не имеет права.
Ему бы действительно удалиться, если не в собственное поместье, то хотя бы в бабкино, которое еще цело, как он надеялся, но… рады Никитке не будут.
– Укрепляющие отвары. Снотворное. Но спать лучше не здесь. Это место слишком… грязное, – Никитка заставил себя думать о деле. – И след здесь останется на годы.
Радожский задумчиво обвел двор взглядом.
– Спалят, – сказал он уверенно. – Следствие закончат и спалят.
Наверное, это было хорошо.
И даже правильно.
– Вы это… того… – Радожский вдруг смутился, что было для человека его характера и положения весьма странно. – На Курбинского гляньте, ладно? А то… тоже лежит… может, и ему целитель надобен?
– И что, пригласите?
Взгляд, которым Дурбина одарили, не обещал ничего-то хорошего. Но князь снизошел до ответа:
– Радожские всегда поступали по чести.
– Везет им…
Ежи спал.
Он лежал на лавке, бледный, что покойник, но при этом Никитка не обнаружил и следа повреждений на тонком его теле. Напротив, то переливалось всеми оттенками темноты, от ночного синего до черного, который в Никиткином воображении плотно увязывался с цветом бездны.
И гляделось это тонкое тело на редкость правильным.
– Пусть себе спит, – сказал он, ибо от него ждали чего-то. И темнобородый купец, присевши в ногах Ежи, верно, чтобы больше не случилось с ним ничего-то этакого, ставящего под удар хрупкую девичью репутацию, кивнул.
А Никита…
Аглая стояла у окна и смотрела во двор.
– Как вы?
И подумалось, что, может, парики и вышли из моды, но что-то другое вошло, и прежний Дурбин всенепременно узнал бы, что именно. Прежний Дурбин первым делом заглянул бы в лавку на Сермяжной улице, пролистал бы модные журналы, перебрал бы готовое платье, которое тут же подогнали бы по фигуре.
Прежний Дурбин озаботился бы и обувью приличной.
И букетом, составленным цветочницею.
Прежний…
Умер.
Кажется.
– Хорошо. Наверное, – Аглая повернулась и губы её слабо дрогнули, точно она собиралась улыбнуться, а может, наоборот, расплакаться. – Она спит…
– Это правильно. Сон полезен.
– Меня просят при ней остаться. Денег обещают. И… и я, наверное, соглашусь. Не из-за денег. Хотя… не стоит обманываться, деньги мне тоже нужны.
– У меня есть.
– Это ваши, – Аглая покачала головой.
– Не имеет значения, я готов…
Она прижала палец к губам.
– Я знаю, – сказала это спокойно и ничуть не обидно. – И что вы отдадите мне все, и даже больше. И… и может, так оно и надо. Мне всегда говорили, что меня будет содержать муж. Что мне не надо забивать голову пустяками, что главное быть красивой, очаровательной и держать дом. А теперь я думаю, как оно может так, чтобы это было главным, когда вокруг такое? Я, наверное, совсем даже непонятно говорю?
– Понятно.
– Врете вы все, я сама себя не понимаю. Но… но знаю, что хочу, чтобы у меня было что-то свое. Не мужа. Не им подаренное. Не им купленное. И не вами. Не потому, что вы или он плохи. Нет. Просто… свое.
Никита чуть склонил голову.
Прежний Дурбин нашел бы правильные слова. Он умел говорить красиво, а теперь, наверное, в голове что-то повредилось, если Никитка молчит и смотрит.
И она молчит и смотрит.
– Я не думаю, что мое присутствие здесь будет долгим, – Аглая первой решается нарушить тишину. – И если вы еще не говорили…
– Барон будет рад принять вас в любое время. И на любых условиях. Это его слова.
– Тогда… наверное, хорошо?
– Наверное.
– Ты не обиделся.
– Нисколько.
– Правда?
– Клянусь.
И тогда она улыбнулась по-настоящему. Наверное, эта улыбка стоила того, чтобы ненадолго задержаться в городе. Пусть даже ни на что, кроме улыбки, Дурбин рассчитывать не мог. Но… ему и её достаточно.
Глава 12
В которой идет разговор о делах насущных, а также вскрываются некоторые старые секреты
…и помни. В работе с клиентом недопустимо проявлять раздражение или, паче того, злость. Просто бьешь и улыбаешься.
Очнулся Ежи от голода. Он именно что очнулся, поскольку сном его то состояние точно не являлось. Он явственно отдавал себе отчет, где находится и что происходит.
Он слышал и как оборвалась, ударила по пальцам тонкая струна. И как закричала женщина.
Громко.
Он видел, как вскипела её душа, поглощаемая тьмой, и как эта тьма рассыпалась, ибо обретено было равновесие. И равновесие Ежи тоже видел.
Потом… потом его унесли.
И оставили в покое.
Ненадолго.
Пришел Радожский. Долго стоял. Смотрел. Порывался что-то сказать, но промолчал, верно, решив, что говорить с человеком беспамятным по меньшей мере глупо. Ушел, чтобы вернуться с Дурбиным, который взялся осматривать. И не то, чтобы Ежи был против осмотра, он явственно осознавал, что помощь целителя лишней не будет, но вот само прикосновение к нему постороннего человека пробуждало силу внутри Ежи к движению. Если бы он мог говорить, предупредил бы.
Но говорить он не мог.
К счастью, сила все-таки не тронула Дурбина, и он отступил. И все-то отступили. Ежи просто лежал. И лежал. И по старой привычке считал мух, которые гудели над самым ухом и порой даже садились на лоб, не испытывая ни трепета перед ведьмаком, ни уважения к нему же.
С раздражением росло и чувство голода. И когда разрослось окончательно, Ежи сел.
Сел и…
– А я уж думал, все, – с немалым раздражением произнес Евдоким Афанасьевич, вставая перед Ежи.
– Я уж тоже думал, что все, – Ежи потянулся, разминая затекшее тело. Сила внутри колобродила, но как-то так, без особого энтузиазма. – И с вами тоже. Как вы их не почуяли?
– Так и не почуял. Откуда мне было знать? Или думаешь, я их в прежней жизни встречал?
– Встречали?
– Боги миловали, – Евдоким Афанасьевич выглядел несколько более прозрачным, нежели обычно.
– Вы… как? – осторожно поинтересовался Ежи.
– Домой надобно, – призрак задрожал. – Дом с поместьем связан, там всяко спокойней будет.
И Ежи с тем согласился. Каким бы ни был тот, старый дом, в нем и вправду всяко спокойнее будет.
– Погодите, – он вытащил фиал и отметил, что некогда черный камень побелел. Стало быть, выпили. И получается… получается, что он сам дал нежити силы? И хорошо бы остальные камни проверить, пусть даже они в зачарованном ларце хранятся, но…
Ежи сжал фиал в руках, направляя сытую ленивую силу свою к камню. И та подчинилась, пусть не сразу, но куда охотнее, чем прежде.
– Я… видел всю их жизнь. От рождения.
– Души помнят.
– Я… мне это не слишком понравилось. Не то, что помнят, а то, что я видел. От этого можно как-то избавиться?
Евдоким Афанасьевич промолчал.
Стало быть, не выйдет.
– И что, теперь я всех вот так видеть буду?!
– Не знаю. Поживешь – поймешь.
Ежи хотел было ответить, что он и без подобного опыта обойдется, но промолчал, потому как кто его спрашивает? Камень же наливался силой, а Евдоким Афанасьевич обретал былую плотность.
– И мне наука будет, – проворчал он, останавливаясь подле окна. – Слишком уж уверился я в собственной неуязвимости.
Анастасию Ежи услышал прежде, чем увидел.
– Да есть мне куда податься, – ее голос звенел как-то так громко, что Ежи даже поморщился. Ныла голова. И шея. И сердце. И все-то тело.
То ли от переизбытка силы, то ли от того, что он лежал долго и в неудобной позе.
– Смею вас заверить, что в моем доме к вам отнесутся со всем возможным уважением, – Радожский тоже говорил громко. – Я настаиваю, в конце-то концов!
– Настаивайте, – разрешили ему.
А Ежи почесал руку и подумал, что этого, чересчур уж резвого, надо было еще там, на озере, проклинать.
– Вы не можете вот так жить одна!
– Почему?
– Это… это просто неприлично!
– Почему?
– Вы… издеваетесь?
Ежи мысленно присоединился к вопросу.
– Я интересуюсь, – уточнила Стася. – К тому же я не одна.
– С котиками.
– И с Евдокимом Афанасьевичем.
– Он дух!
