– Ей бы покаяться, вызвать кого, чтоб дом почистили, но она иной способ нашла. Прикармливать стала. Сперва челядью откупалась, после же сообразила, что этак и выдать себя недолго. Вот и стала гостями подкармливать. Что ж такого? Они одну-две ночи постоят, а после съедут. Человеку здоровому чуть здоровья убудет и только.
Игруши садились у ног Ежи.
И глядели на него.
И в глазах их виделся… разум? Что ж, это больше не удивляет.
– После поняла, что их использовать можно, – он наклонился, коснулся теплой головы, сквозь которую пушок пробивался. – Надобно узнать, не пропадали ли близ Китежа люди. Или обозы. И не случалось ли людям торговым себя странно вести. Они… на многое способны. На много большее, чем в книгах пишут.
Девочка. То, что вцепилось в штаны, точно было девочкой. И Ежи поднял её, заглянул в синие глаза.
– А еще бралась изводить… любовниц вот. Или мужей неугодных. Или старых надоевших родственников. Игруши уходили в чужие дома, чтобы вернуться после к матушке.
Теперь выругался уже князь.
И уточнил.
– Давно?
– Старшему двадцать лет… младших она рожала уже для того, чтобы обратить.
– Я не виновата! Это все оговор! Это ведьмы! Ведьмы!
– Молчи уже… – Фрол Матвеевич рукой махнул. – А ведь поговаривали, что неладно стало, но я не верил. А ей вот верил. Как себе…
– Вы… вы сами все! Виноваты! Пришли… я принимала, как гостей дорогих…
– Что делать-то? – поинтересовался князь, глядя не столько на женщину, которая замолчала по движению пальца его, сколько на Ежи и существ, что облепили его.
– С ними? Я могу попробовать отпустить, но…
…странно, отвращения к нечисти Ежи не испытывал. Скорее уж жалость, ибо были они вовсе не виноваты в случившемся. Да и что творили, то по слову «матушки» своей.
– …они с нею связаны крепко. И может статься, что не захотят уйти.
– Свидетелями будете? – князь обратился к купцам.
И оба поклонились.
Только Фрол Матвеевич заметил робко:
– Целителя бы кликнуть…
– Кликнем.
– Не стоит, – Аглая погладила лоб Никаноры. – Она спит. К ней… играть ходили. Чувствовали, что она… в положении пребывает.
Аглая робко покраснела.
– Они все-таки дети. Любопытные. И… и вредят только когда разыграются. Вот и играли. Она просто устала. Пусть спит.
Фрол Матвеевич выругался сквозь стиснутые зубы.
– Что ж, свидетелей для обвинения хватит, – произнес Радожский задумчиво. – В доме, думаю, и вещественные доказательства найдутся… отпускай.
…знать бы еще как.
Ежи поднял девочку, показавшуюся ему невесомой, и, заглянувши в глаза, сказал:
– Иди. Ты еще вернешься сюда. В другом теле. В настоящем.
Она моргнула.
И улыбнулась.
А после рассыпалась пеплом. И на колени взобрался следующий… и еще один. Их было так много, что Ежи вовсе счет потерял. В какой-то момент он перестал вовсе понимать, где находится и что делает. Он смотрел в чужие глаза.
Вытаскивал чужие души.
Забирал черноту, их измаравшую, и давал свободу. А черноту оставлял себе, благо, камень подходящий в кармане отыскался. И он старался, он делал все, может, не по науке, но что сделать, если он, Ежи, неуч такая…
Глава 11
Где образуется некоторый переизбыток женихов
…меня часто спрашивают, можно ли простить врага. И я со всей ответственностью утверждаю: Боги простят. Мое дело лишь поскорее устроить их встречу.
Из личных записей некоего Н., человека на редкость непримечательного, правда, лишь в глазах собственных соседей, меж тем среди людей иных известного более, как Слепой клинок.
Он отпустил всех.
Стася видела.
И это было страшно. Ей хотелось отвернуться, закрыть глаза, но вместо этого она заставляла себя сидеть и смотреть.
Считать.
И не сбиваться.
Кто-то тихонько плакал, подвывая. Кто-то матерился. А Стася вот смотрела. И потому уловила момент, когда Ежи покачнулся да начал тихо клониться набок. Она успела подскочить к нему, откуда только силы взялись, да подхватить, уложить на лавку. И сказать последней твари, темной и страшной:
– Он… пока не сможет.
– Ты? – вполне внятно поинтересовалась тварь.
Она была уродлива.
– Анастасия, вам лучше отойти… – жестко произнес князь. И в руке его вновь огонь вспыхнул. – Это существо крайне опасно.
Опасно.
Стася видит. Понимает. Только, что с того понимания?
Игруша зашипел, а князь дернулся.
– Вы этак терем спалите, – проворчала Стася, пытаясь понять, что ей делать. Ежи дышал, но определенно пребывал в том состоянии, когда спасение мира – дело самого этого вот мира. Игруша же переминался, явно выказывая нетерпение.
И недовольство.
Он, проковыляв к Стасе, неловко поднялся на кривеньких ножках:
– Пусти!
– Я не знаю, как, – Стася готова была расплакаться. – Погоди, Ежи очнется и отпустит тебя…
– Проще уничтожить, – князь не собирался убирать пламя с ладони, которое горело ровно и спокойно, явно не собираясь исчезать.
Игруша оскалился.
– Тише. Никого он уничтожать не будет.
– Я могу!
– Не сомневаюсь.
Вот почему мужчины такие идиоты? Не все, изберательно, так сказать. Неужели не видит, что это по сути своей страшный, но все-таки ребенок.
– Иди сюда, – Стася протянула руки и существо, мгновенье поколебавшись, все-таки бросилось к ней, вскарабкалось, цепляясь за подол острыми коготками. А там, прижавшись к платью, вовсе затихло. Странно было все. И то, что больше Стася не испытывала к нему отвращения.
Нет, она осознавала, что это нечисть.
Или нежить?
Живым он точно не было. Живые Стасей воспринимались иначе. Но и черноты, той, которую она из Дурбина потянула, тоже не ощущалось.
А было…
– Потерпи немного, ладно? – она провела ладонью по горбатой спинке. – Ты устал тут. Но я действительно не знаю, как тебе помочь. А он вот знает.
– И это надо еще выяснить, почему, – проворчал в сторону князь, рука которого стала ощутимо подрагивать. То ли пламя было тяжелым, то ли изображать из себя вечный огонь было не легко.
– Но он устал. Сильно.
– Пусти, – проныл игруша, пытаясь свернуться на коленях клубком.
Бес, подобравшись к краю стола, глянул на несуразное это существо и фыркнул, отвернулся, верно, счел не настолько опасным, чтобы внимание уделять.
– Как?
– Ведьма, – проблеяла Марфа, некрасиво оскалившись. – Видишь, добрый господин, это все она! Как есть она! В мой дом пришла! Притянула тварей своих…
– Молчи.
– А на всякий роток не на кинешь платок! Ты поглянь, поглянь… и ты, Фролушка… поглянь… вона, они как… к ней тянутся, как к мамке родной…
– Мамка, – повторила игруша, вздрагивая и разворачиваясь. И жалобно проблеяла: – Ма-а-амка… мамка, пусти!
– Она это… как есть она! Мои люди подтвердят! Притянула, подкинула…
– Мамка! – игруша, скатившись на пол, заковылял к почтенной вдове. И голос его менялся, делаясь ниже, грубже. – М-мамочка…
– Уберите его!
– Не могу, – сказала Стася, чувствуя, что притихшая было сила наливается и вновь пробует на прочностью Стасину волю. А воли этой и нет. Откуда воле взяться, когда все так… так…
Несправедливо!
– Пусть будет по-справедливости, – сказала она, будто кто-то иной, выше, вытолкнул из Стаси эти слова.
– П-по с-с-справедливости, – согласилась тварь уже взрослым голосом. – Правда, мамочка…
Кто-то охнул, а Стася… Стася взяла и в обморок упала.
Нечаянно.
– Руки убери, окаянный! – полежать в обмороке ей не позволили.
– Она моя невеста!
– От когда женою станет, тогда и лапать будешь, – брюзгливо произнесла Баська. – А то ишь, много вас тут, женихов, вьется.
– Я не вьюсь!
– Ага…
– Да что ты вообще себе позволяешь, знаешь, кто я?
– Кто? – на лоб Стасе шлепнулась мокрая тряпка, с которой потекло на лицо, на волосы и на губы. Стася даже сглотнула, но зря, ибо вода оказалась кислою.
– Князь Радожский!
– Ага…
