Дети продолжали заниматься йогой. Аднан погрузился в тоску. Дети часто задерживались в студии, садились в уголке и делали домашние задания. В Африке говорят, что нужна целая деревня, чтобы вырастить ребенка. Однажды Аднан пригласил меня поужинать в своем ресторане. Он сам готовил, а когда кухня закрылась, мы сидели в пустом зале среди поднятых на столы стульев, смеялись, пили и рассказывали истории. Все было просто и естественно. Словно мы ждали друг друга. Мы не медлили, но и не торопились. Каждое прикосновение было приятным. Не о чем было размышлять. То есть, конечно, размышлять можно было бы о многом, но это был один из тех редких моментов, когда просто все хорошо.
Хотя мы во многом разные, а может, как раз благодаря этому мы смогли исцелить друг друга. Без усилий. Просто находясь рядом. Старые демоны потеряли свою силу. Временами он испытывал страх потерять меня, а я боялась, что мой Чужой вернется. Но если мы и теряли друг друга из вида, дети снова сводили нас вместе. На каждую годовщину я удивлялась, что мы все еще пара, а Аднан удивлялся, почему я удивляюсь. Именно он предложил жить вместе, и если бы он не знал, что я считаю брак ненужным, давно надел бы мне кольцо на палец. Но, кажется, он чувствовал, что лучше не будить Чужого во мне. Ведь все шло хорошо.
* * *
До того проклятого субботнего дня, когда мое старательно выпестованное Я растворилось, а мое место занял Чужой.
* * *
Аднан ничего не понимал.
– У тебя появился другой?
– Нет.
– Я что-то не так сделал?
– Нет.
– Может, тебе обратиться к врачу?
– Нет.
Он пытался все объяснить естественными причинами. Предлагал обыкновенные решения. Как будто можно просто отремонтировать человека, который сломался. Объяснить ему, что произошло в ту субботу, было все равно что пытаться рассказать слепому, что такое солнечный свет. Он по-своему может понять, поскольку чувствует тепло на коже и что-то видит, но у вас никогда не будет одинаковых воспоминаний и чувств. Это сводит тебя с ума, и ты начинаешь сомневаться, твой ли это человек, потому что он внезапно становится чужим. При этом отдаляешься ты сама, но в тот момент не замечаешь этого.
* * *
Потом у нас перестало получаться в постели. Наши тела говорили на разных языках, расходились, отгораживались. Аднан сначала грустил, потом злился, потом ушел в себя.
* * *
Той ночью, когда ситуация накалилась и мы спорили так громко, что разбудили детей, я поспешно собрала вещи и убежала из квартиры с одной спортивной сумкой. Ничего не объяснив детям. Я спросила Рики, могу ли несколько раз переночевать в студии.
– Конечно, – ответила она. – Я все равно уезжаю. Но тебе нужно отдохнуть. Ты плохо выглядишь. Поехали со мной на фестиваль. Заправишь душу.
– Я сейчас не выдержу Индию.
– Ты и в прошлом году так говорила. И в позапрошлом. Ты единственный преподаватель йоги, который еще ни разу не съездил в Индию.
Для меня это было слишком. Мне не нужен был фестиваль, где будут тысячи людей, да еще в Индии, которая представлялась мне атакой на чувства. Мне нужно было спрятаться в раковину. Где никто не будет спрашивать, как у меня дела. Потому что мне нечего ответить. Потом я лежала ночью в студии и отчаянно хотела, чтобы рядом был кто-нибудь, кто спросит, как мои дела. Знаю, логики тут нет.
* * *
На следующий день пришли Ясмин и Джонас. Они принесли плейлист, который вместе составили для меня. Мои любимые песни. Там была даже «Люси в небесах». Мы сидели на полу в студии, и я разревелась. Потом Джонас сказал: «Мама, пойдем домой». Не «Люси», как обычно. Эти слова глубоко тронули меня. Не потому что он признал за мной право на место Джеральдины. Он признал его раньше. А потому что в этот момент я поняла, что он привязался ко мне. У меня часто было ощущение, что я не соответствую требованиям. Аднан был прирожденный папа-медведь, а я никогда не знала, хорошая ли я мама-медведица. Ясмин и Джонас вечно на что-то жаловались. И когда это не родные дети, ты думаешь, что не справляешься с обязанностями. А на самом деле они ко мне привязались. Мне больше ничего не нужно было делать. Я давно достигла цели. И они оба были мне благодарны.
Это осознание привело в движение поток мыслей и чувств. Часть меня захотела тут же пойти с ними домой. Но Чужой во мне почуял опасность. А я из-за проклятой стеклянной стены не могла сказать почему. И я попросила время на размышления. Они оба обняли меня на прощанье. Я не знала, как мы будем жить друг без друга.
* * *
Ночью, когда я осталась наедине с Чужим, мне страшно захотелось домой. Квартиру Аднана, куда я переехала после смерти Джеральдины, я постепенно сделала своим домом. Сначала было трудно обрести свое место, а не быть просто запасной фигурой. Мы пару раз поспорили, и с каждым разом Аднан рос в моих глазах. Конечно, он горевал по Джеральдине, но его сердце оставалось открытым. Мы покрасили стены и сделали перепланировку. Убрали все, что казалось мне слишком мрачным. Я люблю, чтобы было светло. Постепенно его дом становился моим. Причина, по которой я противилась возвращению, имела глубокие корни: квартира стала моей зоной комфорта – надежная, безопасная, проникнутая духом папы-медведя, но чего-то недоставало. Я видела себя в этой квартире так, словно подсматривала снаружи через окно за жизнью другой женщины. Жизнью, которая не заслужила своего названия, слишком ограниченной и пустой. Может, нужно свернуть на последней развилке, пока не поздно? Еще раз начать сначала? Или глупо отпустить Аднана лишь потому, что лучше уже не будет? Я не спала всю ночь. Делала асаны и пранаямы. Пыталась услышать внутренний голос. Но нить разорвалась, и я не могла ухватить ее кончик. Словно космонавт, рискнувший слишком далеко зайти в открытый космос и гонимый невесомостью все дальше от родного корабля. Подо мной крохотный, непостижимо прекрасный земной шар, вокруг темная Вселенная. Кислород на исходе, а рация не работает.
* * *
На следующий день мы с Чужим пришли в квартиру. Когда там никого не было. Мы упаковали мои вещи в коробки, отнесли их в машину и поехали в студию. Там мы свалили все в угол, удивляясь, как много набралось всякой ерунды и как мало, собственно, нужно для жизни. Вечером позвонил Аднан, мы говорили и плакали. Я ничего не решила, сказала я, но ты не заслуживаешь любви наполовину. Или я вернусь полностью, или не вернусь совсем. Чем больше Аднан боролся за меня, тем больше я отдалялась, это было безумием. Когда он протягивал мне руку, я говорила: «Мне нужно собственное пространство». Когда он говорил: «Все наладится», меня бросало в пот от страха. Я надеялась, что он откажется от меня. Чтобы на меня больше не давило осознание, что все зависит от меня. Но он не отступался.
Старый папа-медведь.
Почему, черт побери, я не могла доверять ему?
* * *
Фронт посыпался и с другой стороны. Там, где я всегда чувствовала себя уверенной. Работа – люди впервые стали отказываться.
«Ничего личного, Люси».
«Мне просто нужно посмотреть, подумать».
«Тебе хорошо бы отдохнуть».
Они чувствовали мою слабость; ничто не распространяется так быстро, как слух, что преподаватель выгорел. Как раз в той сфере, где все вращается вокруг ментального здоровья. Йога давно превратилась в спорт высоких достижений. И если ученики меняли преподавателя, они редко возвращались. Я оказалась перед лицом потери своего главного богатства – доверия учеников. Тут я действительно испугалась. Что не смогу зарабатывать на жизнь.
Чужой стоял за спиной и молчал.
А потом однажды вечером в студию ворвался Лоу.
Промокший, как бродячий пес, и бледный, словно всю ночь прокутил. Он смущенно провел рукой по длинным седым волосам и сказал:
– Она пропала.
Глава 9
Застрекотал дверной звонок. Я поднялась с коврика, включила свет и поприветствовала последних верных поклонников, участников занятий в 18 часов. Намасте, намасте, да, у меня все хорошо, просто прекрасно. Пока они переодевались, я позвонила Лоу.
– Люси. – Он говорил хрипло, будто только что проснулся. – Ты как?
– Лоу. Мы летим в Индию.
– Нет.
– Почему?
– Может, она не хочет, чтобы ее нашли.
– Может. Но я хочу с ней поговорить.
– О чем?
Если бы я знала. Но я понимала, что здесь мне не будет покоя. Коринна поступила правильно: если уж скрываешься, то будь последовательной. Не останавливайся на полпути. Если правда то, что сказал Лоу, и Коринна оставила в Индии часть себя, то она отправилась туда, чтобы снова обрести ее. И я не могла отделаться от чувства, что мне не хватает как раз этой части, чтобы все, что рухнуло, снова наладилось.
– Иногда нужно оставить прошлое в покое, – сказал Лоу.
– Если ты не полетишь, я полечу одна.
* * *
Аэропорт Берлин-Тегель, 17 марта 2019 года. Место 33В. Я действительно села в этот самолет. До Дели. Взревели турбины, меня вдавило в сиденье. Я была уже не здесь и не там.
Коробки я перевезла в магазинчик Лоу, а ключ от студии бросила в почтовый ящик. Этим утром ученики обнаружили запертую дверь. Когда Рики позвонила, я не ответила.
* * *
За спиной, двумя рядами дальше, сидел Лоу. Он добыл последний билет, когда понял, что я не отступлюсь. Он такого не ожидал. И я, честно говоря, тоже. Аднану я только сегодня утром отправила сообщение.
Я в Индии. Скоро вернусь. Не жди меня. Поцелуй за меня детей. Люблю, Люси.
Я не хотела исчезнуть бесследно. Бесследно, как Коринна. Но все равно струсила. Аднан примчался в аэропорт, чтобы удержать меня. Его растерянность разрывала мне сердце. Хорошо, что дети при этом не присутствовали, я не смогла бы их бросить. Но на самом деле я их бросила. Моя вина не уменьшилась от того, что я не видела их разочарованные глаза. Лоу торжественно пообещал Аднану, что присмотрит за мной. Словно мне это нужно. Я опасалась, что скорее мне придется присматривать за Лоу. Он совсем растерялся. Встал прежде, чем погасла надпись «Пристегните ремни», и стал уговаривать мою соседку поменяться с ним местами. Ее место возле прохода на его место в середине ряда.
– Простите, – сказала я. Мне было неловко.
Она отказалась, и Лоу рассказывал ей о Коринне, пока ей не надоело и она не встала. Бортпроводник уговаривал Лоу вернуться на свое место, но тот втиснулся рядом со мной. Теперь я еще и о нем должна беспокоиться. Но я была рада, что он все же поехал, пусть и против желания. Потому что между мной и Коринной лежало не только расстояние в четыре тысячи миль, но и дистанция в пятьдесят с лишним лет, которую я должна была преодолеть, чтобы найти ее. И единственное, что могло сократить эту дистанцию, была история Лоу. Мне стало ясно, что кое-что я не понимаю. Потому что они не хотели мне рассказывать или потому что я не хотела знать, чтобы сохранить наш идеальный мир.
* * *
Было время, когда истории помогали навести в мире порядок. В детстве мне на ночь всегда читал Лоу, а не Коринна. Та считала сказки мещанством. А Лоу нравилось додумывать что-то от себя. Сказки братьев Гримм я узнала сначала в версии Лоу, а только потом в оригинале. Белоснежка и семь гномов превращались в кантри-бэнд, Золушку звали Cinderella[35], а на ее балу танцевали персонажи из песен Дилана: «Наполеон в лохмотьях», «Дипломат, который носил на плече сиамскую кошку» и «Коринна, Коринна», которая после полуночи со звонарем из Нотр-Дама подметала «Улицу Опустошения». Позднее, научившись читать, я была страшно разочарована. Не Лоу, а скучными братьями Гримм. С тех пор я знала, что ко всем рассказам папы нужно относиться осторожно или, во всяком случае, с юмором.
* * *
Потом Коринне захотелось свободы. Мне было лет тринадцать. Достаточно взрослая, чтобы все понимать, но слишком юная, чтобы осознать. Они стояли в гостиной у стереосистемы и как раз делили пластинки, когда я вошла. Коринна сказала мне что-то вроде: «Я переезжаю, но буду жить недалеко, ты в любое время можешь прийти ко мне». Лишь увидев белое как мел лицо Лоу, я поняла, что случилось что-то плохое.
– Почему? – спросил он ее почти с мольбой.
– Сам знаешь, – ответила Коринна.
– Мы можем все обсудить.
– Мы двое – да. Но мы не одни. Рядом всегда есть третий.
Я испугалась, решив, будто я виновата, что они не могут поговорить друг с другом.
– Нет, ты ни при чем, – сказал Лоу и ласково погладил меня по голове. Мне было неприятно. Возникло чувство, что я не имею права здесь находиться.
– А кто? – спросила я, и Лоу посмотрел на Коринну тем странным взглядом, который всегда появлялся у него, когда они хотели поговорить о взрослых вещах. Коринна в ответ на этот взгляд промолчала, как молчала только тогда, когда он так смотрел. В остальных случаях она не лезла за словом в карман. Но в этот раз от меня было не отделаться.
– Кто третий? – спросила я, будучи достаточно взрослой, чтобы понимать: иногда бывает больше двух человек.
– Никто, – ответила Коринна и сообщила Лоу, что он может оставить себе «Битлз», если отдаст ей «Дорз». Не дожидаясь ответа, она сняла пластинки с полки и положила в открытую сумку, стоявшую рядом на греческом ковре. Я до сих пор помню лицо Джима Моррисона на обложке, ангельское и угрюмое, словно он бесстыдно пялился на меня.
* * *
Вечером, когда мы с Лоу остались одни, он разрешил мне смотреть телевизор сколько захочу. Но мне совсем не хотелось. Я хотела знать, кем был этот «никто». А Лоу, который наводил порядок в коллекции пластинок, не проронил больше ни слова. Затем он, словно желая отвлечь меня, сказал, что пора спать и что он почитает мне. Но я не хотела слушать истории.
Потом, лежа в своей комнате, я слышала сквозь прикрытую дверь, как он наигрывал на гитаре песню, которую Коринна забрала с собой.
This is the end, beautiful friend
This is the end, my only friend
The end of our elaborate plans
The end of everything that stands[36].
Мне представилось, что он не один в комнате. Что с ним «никто», его beautiful friend.
И захотелось, чтобы у меня тоже был кто-то подобный.
* * *
Самолет накренился. В иллюминаторе был виден унылый городской пейзаж.
– Снимки из вашего путешествия с собой? – спросила я Лоу.
– Нет.
– Ты же обещал взять их.
– Я везде искал… Не помню, где они.
– Ты же ничего не выбрасываешь!
– Может, их Коринна прихватила.
Или он их и не искал. Я вспомнила, что уже в юности видела эти снимки. А потом забыла, как многое, что кажется неважным, потому что важным становится другое. Я подумала о пустом месте на стене в доме Коринны. Она не спрятала воспоминания, как Лоу. Она дала им место. Я была уверена, что ту фотографию она взяла с собой. Вопрос в том, почему именно фотографию с Марией. Хотела отыскать ее? Если да, то почему именно ее, первую любовь Лоу?
– Та фотография с двумя девушками… кто тогда фотографировал?
– Какая фотография?
– Которая исчезла.
– А-а. Там все время кто-то что-то снимал. У меня был даже снимок с битлами, вот бы найти его…
– Ты был влюблен в Коринну?
– В нее все были влюблены.
Я почувствовала, что мне не пробиться. Нужно было искать другой путь. Я откинулась на спинку кресла и повернулась к нему:
– Ладно, Лоу. Расскажи про Марию.
Глава 10
