Мушка нашла цель.
Тварь осклабилась.
В тридцать третьем году вода была желтой, как апельсиновый сок. И пахла апельсинами. Желтые корки ушли на дно, а Наташка облизывала пальцы. Губы у нее тоже окрасились желтым.
– Это очень перспективная область, Глеб, – сказала она, вытирая пальцы бумажным платком. – И такая удача случается только раз в жизни. И если я откажусь, то второй раз не позовут. Никуда не позовут!
Глеб ногтем поддел тугую апельсиновую кожуру. Нажал, выпуская сок, и слизал его, кисловато-горький, неправильный, с ногтя.
– И в конце концов, я не понимаю, что тут такого!
Она и вправду не хотела понимать. Наташка была старше, умнее и всегда точно знала, что ей нужно от жизни. Просто раньше в ее желаниях находилось место и для Глеба.
– Ты уедешь, – он вогнал в апельсин два пальца.
– Уеду. На время. А потом мы встретимся. Я или вернусь, или возьму тебя туда.
Куда именно Наташка не говорила. А Глеб не настаивал – не дурак, понимает, что такое «секретно». Вот только не нравилась ему вся эта затея.
– Возьми сейчас.
– Не будь глупеньким. Тебе доучиться надо.
– Тогда останься. Со мной.
– Глеб! – Наташка разозлилась. – Ну хватит уже ныть! Не притворяйся маленьким. Тебе уже шестнадцать скоро. И тетка за тобой присмотрит. Я договорилась.
Она со всеми договорилась. С теткой, с соседками, с учителями Глеба, которые рады были пойти навстречу молодой и талантливой. С тренером. С руководителем театрального кружка. С начальством и коллегами. С друзьями и женишком своим – тряпка, если позволяет уехать. И вот теперь Наташка пыталась договориться с Глебом.
– Я все равно уеду, – сказала она, глядя в глаза. – Но я не хочу уезжать после ссоры. Это плохо, Глеб. Мало ли как жизнь повернется.
Апельсин все же разломился надвое. Нутро у него нелепое оранжевое, с тонкими волоконцами.
– Зачем тебе все это?
– Интересно, – ответила Наташка. И она говорила правду. Она всегда говорила правду, даже когда Глебу не хотелось эту правду слушать. Например, сейчас. – И важно.
– Ты хочешь стать бессмертной, да?
– Если получится, то не откажусь, – протянув руку, Наташка попыталась погладить его по голове, как будто он был еще маленьким, и Глеб увернулся. Большой он. И самостоятельный. И вправду хватит вести себя, как ребенок. Наташка своего добилась? И Глеб сумеет.
Правда, он еще не решил, куда пойти: в фехтование или в театр. И там, и там его называли перспективным. Хотя добавляли, что таланта мало – надо заниматься усерднее.
Надо определиться.
И всецело отдаться цели. Как Наташка.
– Но на самом деле главное – интерес. Задача. Тебе ведь тоже нравится решать задачи? – спросила она.
Глеб кивнул. И Наташка, воодушевившись, продолжила.
– Эта – одна из самых сложных. А Крайцер – лучшая. Она всего на пару лет меня старше, но уже защитилась. А если бы ты видел ее выкладки…
Наташка вскочила и принялась расхаживать. Ее зеленый купальник и кожа блестели водой, и только на левом бедре виднелось пятно песка. Короткие Наташкины волосы торчали дыбом, а на спине протянулся горный хребет позвонков.
Тетка вечно жалуется, что Наташка не ест.
Ей не интересно есть. Ей интересно решать задачи, и ради очередной она готова бросить Глеба.
– …стимуляция отдельных участков коры неопаллуса…
На песке остаются следы-ямки, и разорванный пополам апельсин в руках Глеба покрывается белой пылью. Есть надо. А не хочется.
– …эффект наложения…
Наташка повернулась на пятках и уставилась на Глеба, вынеся вердикт:
– Тебе это не интересно, конечно.
– Нет, – сказал он, а она не уточняла, что именно «нет». Решение было принято, и Наташка ушла. А Глеб смотрел ей в след, и удивлялся, что тень Наташкина не уменьшается, а надвигается. Шаг за шагом, она разрасталась ввысь и в ширину, и когда подошла совсем близко, вдруг уронила кусок себя на Глеба.
И Глеб очнулся.
Тварь возвышалась над ним. Чужая голова упала под ноги Глебу, и тем, наверное, разрушила иллюзию воспоминаний.
Тяжко вздохнув, тварь вытянула лапы, положив Глебу на плечи, и раскрыла узкую, утыканную иглами зубов, пасть. Длинный язык свернулся в ямке нижней челюсти, и по обе стороны его пухлыми подушечками возвышались ядовитые железы.
Мягкий живот твари давил на ствол. И Глеб, зажмурившись, чтобы не видеть желтых ласковых глаз, нажал на спусковой крючок. Кадавра отбросило. И встать он не сумел. Лежал, дергал тонкими лапами и скрежетал обиженно. А потом затих. Глаза погасли.
Но Глеб и погасшие их выколол: слишком уж разнылась разбуженная ими душа.
Однако везение продолжалось. По ходу, любитель чужих голов был единственным кадавром в поселке. Точнее, Глеб не особо настойчиво искал других, радуясь, что и монстры не проявляют энтузиазма в поисках Глеба.
Вторым пунктом удачи стала больничка. Точнее уцелевшее ее здание. Окна, конечно, повыбивало. И титановую сетку разорвало в клочья. Они валялись кусками тонкой проволоки, норовя пробить подошву. Докторша лежала на кушетке. Вытянулась и руки на животе сложила, прикрывая дыру. Из дыры поднимался розовый мясистый стебель с тугим бутоном на конце. Почуяв Глеба, стебель повернулся, пригнулся, словно змея перед броском, а по бутону пошли трещины.
Черта с два! Глеб раньше успел. Сбив стулом дрянь, он наступил и с наслаждением услышал влажный хруст раздавливаемого яйца. Потекла медвяная жижа, выплеснула несформированные иглы. И мускулистый хоботок еще долго дергался, пытаясь нащупать жертву. На червяка похож.
Лицо докторши Глеб прикрыл полотенцем.
– Извините, мадам, опоздали гусары. Ну и вообще… не знаю, чего я сделал, но извини теперь уже за все и сразу. И я постараюсь, чтобы все это не зря… если получится. – Глеб не знал, в чем именно виноват был, да вряд ли она услышала. Но перед собой стало чуть легче. И цепкий мертвый взгляд отпустил, позволяя осмотреться.
Урчал автономный генератор, выжигая остатки топлива. Тянуло сквозь дыры окон дымом. Новенький медблок, несмотря на покореженный корпус, все же подал признаки жизни. И сработал, вроде, нормально. Титановые манипуляторы быстро удалили временную повязку, обработали раны и, соединив осколки кости, скрепили микрошунтами. Широкое рыло, похожее на кондитерский шприц, залило руку новым слоем фиксатора, а укол антибиотика вызвал почесуху.
Автомат любезно посоветовал соблюдать постельный режим и воздержаться от чрезмерных нагрузок, Глеб поблагодарил.
На ночь он остался в больничной пристройке, той, где прежде обитала чертова врачиха. Когда Глеб уходил, все казалось: снова в спину глядит, дескать, бросаешь.
Но он же не виноват, что так вышло! Мир такой. Жизнь такая. Выживает или сильный, или везучий. А ей, значит, не повезло.
Ночью спал. Как дошел, только и сумел – к двери подвинуть стол да сунуть под ручку кусок арматурины. А так лег в кровать и отрубился. И снилась ему Наташка в белом лаборантском халате, как на той, последней фотографии. Рядом с Наташкой были еще двое. Справа – узкоглазый лысый тип с очками на широкой переносице. Слева – приятная женщина с неаккуратной стрижкой.
На обратной стороне снимка небрежным Наташкиным почерком выведено: «Мои коллеги».
Очнувшись, Глеб не сразу сообразил, где находится. Знакомо тянуло спину, как бывало дома, после долгого сна на продавленном диване. Но серый угол чужой комнаты и плакат с надписью «Андроид – друг человека» подтолкнули воспоминания.
Охота. Кабан. Поселок. Монстр с круглыми глазами и бочонкообразной грудью. Воспоминания. Медблок. Лечение. Похоже удачное – рука свербит. И внутри как будто веревочки протянули, дергают, и пальцы реагируют на движение.
Еще пара дней и будет почти норма. Вопрос: есть ли у него эти дни. Выбираться надо. Идти. Рассказать. У Глеба есть снимки. И сам его рассказ – лучшее свидетельство.
Но хватит ли силенок дойти?
– Хватит, – решил Глеб, проведя ладонью по щетине. – Если ать-два-три-четыре, то хватит.
Он бросил взгляд на плакат.
Выбравшись из укрытия, он тщательно обследовал сектор поселка. Глеб искал оружие, еду, лекарства, кроме тех, что удалось собрать в больничке. И по мере того, как рос рюкзак, росло и убеждение: поселок уничтожили андроиды.
Друг человека… перед смертью докторша увидела, чего эти друзья стоят. Дурочка несчастная, небось, одна из этих, которые за равные права выступали. И где теперь ее права? Чего стоили? То-то и оно.
Сначала дроиды убили Наташку, потом весь мир и теперь с наслаждением добивали его остатки. Они привели сюда кадавров. Они проложили путь сквозь стены и заграждения. Они заставили замолчать пулеметы и взорвали бункер. А потом, небось, стояли и смотрели, как гибнут люди.
Радовались.
Мстили.
И если дикие добрались до Омеги, то найдут и другие поселки. Следовало спешить. Единственная обнаруженная рация не работала, жилы кабелей, как и следовало ожидать, были перерублены, а управляющий центр почил вместе с бункером. Оставался один выход – добраться пешком.
Глеб развернул на мониторе карту болот, пытаясь сообразить, куда лучше двигаться. Альфа. Бета. Каппа. Пси и Омега. Кольцо как символ бесконечности.
Тогда по логике разорванное кольцо – символ близкого конца.
Придавив коленом рюкзак, Глеб затянул ремни. На спину надеть получилось не сразу: легче было бы ломом орудовать, чем запаянной в повязку рукой. И нога зудела неимоверно. Напуганный этим зудом, Глеб задрал штанину. Ничего. Только красное пятно на коже и капля крови сверху.
Хуже комаров только андроиды.
Спора гайдо, сорвавшись с плотной ткани, прилипла к коже. Согретая теплом, она выпустила гаустории, пробивая слой эпидермы. Щупы аккуратно раздвигали клетки, обходя минные поля нервов, и ввинчивались все глубже. Достигнув пористого капилляра, разрослись, обволокли слизью, перенаправив кровяной поток наружу.
Сизые мешки вакуолей глотали эритроциты, и гайдо просыпался.
Он помнил собственную смерть, и Зов, его убивший. И услышав эхо Зова, рискнул, послав химический сигнал. Гаустории съежились, втягивая тело гайдо в носителя. Слизь закупорила рану, а новокаиновый выброс заморозил нервы.
Полученной энергии хватило на то, чтобы перейти к следующему этапу.
Лопнули мягкие мембраны, и плазма смешалась с содержимым клеток гайдо, потянула на отливе белковые нити, проталкивая в русло кровотока. Они проползли по медленным дорогам полых вен, влились в тугой мешок предсердия, чтобы проскользнуть в ребристую полость желудочка. А оттуда вылетели на американские горки легочной артерии.
На малом круге фибриллярные нити распались на фрагменты, а те приклеились к гладким мембранам эритроцитов. На круге большом – сошли с дистанции, пробравшись в звездчатые клетки нейронов. И уже там, в цитозоле, просочились сквозь крупные поры внутрь ядер, смешиваясь с рыхлой пряжей активного ДНК.
Вороны слетелись со всей округи. Они расселись по крышам, распластались на асфальте, накрывая тела белоснежными крыльями. Стучали клювы. Хрустели кости. Крошился асфальт.
При появлении Глеба птицы замерли и одновременно повернули головы в сторону человека. В красных глазах, прикрытых пленкой третьего века, виделся интерес.
– Кыш пошли, – Глеб передернул затвор. Вороны рассмеялись.
Первая пуля разорвала ближайшую из тварей. Брызнуло кровь, закружилось перо.
– Кыш пошли! – рявкнул Глеб, сшибая вторую.
Стая поднялась в воздух. Тяжело захлопали крылья, заслоняя небо. И стало страшно: ну как кинуться, все разом. Клювы у них острые, а когти сталь пробивают.
Но воронье разлетелось, забилось на крыши и оттуда принялось следить за человеком. А он не торопился уходить. Все гулял по поселку, смотрел, трогал. А потом исчез в развороченном зеве ограды, и птицы спустились, возобновив пиршество.
Они жрали жадно. Выдирали куски плоти, дрались, убегали или просто торопливо заглатывали, чуя скорое приближение иных, куда более опасных хищников. Съеденное распирало птиц изнутри, растягивая тонкую кожицу, из которой торчали стальные ости перьев.
И когда через разбитые ворота вошла стая ласок, взлететь сумели не все. Но птичье дерьмо и отрыжка, вкупе с вонью разлагающихся тел перебили запах человека.
Глава 5. Движение жизни
Ева стягивала тела в хозяйственную пристройку, опустевшую на прошлой неделе. Теперь в этом виделся знак свыше, словно кто-то намекал – пригодится. Пожалуй, в действиях Евы не было смысла, но не могла она оставить мертвецов снаружи. Неправильно это было. А в жизни своей Ева сделала слишком много неправильного, чтобы еще добавить.
И она раз за разом выходила, расстилала на земле старое одеяло, уже пропитавшееся смесью крови и грязи, но еще крепкое. Прикасаться к телам было мерзко, и Ева, как ни старалась, не сумела преодолеть омерзения. Она нашла два обрезка дюралюминиевой трубы и орудовала ими, как палочками для еды, закатывая тела на одеяло, а потом, уже в сарае, скатывала.
Креп густой кровяной смрад, в котором все четче проступали нити тлена и гнили. Еще сутки-другие и вонь станет невыносима.
Настолько Ева задерживаться не собиралась. Она просто хотела понять, что произошло.
– Что здесь, черт бы вас побрал, произошло? – Ева кричала, но рев двух турбин заглушал ее крик. Они высасывали воздух, направляя его в систему вентиляции. И титановые пауки фильтров, пропуская потоки сквозь себя, готовы были дернуть тревожную паутину.
Вот-вот запустится механизм быстрого реагирования на заражение. И дело не ограничится запертыми дверями. Ева смотрела на монитор. Он оставался чист. А в воздухе появился резковатый привкус универсального нейтрализатора. Мигнули и вспыхнули ультрафиолетовые лампы. Сверчками затрещали инфракрасные обогреватели.
Первая ступень.
Первая ступень – это не страшно. Она при любой угрозе срабатывает.
– Что здесь произошло? – тише повторила Ева, глядя, как поднимается ртутный столбик. Дублируя данные, менялись цифры на электронном табло. Фаренгейт соревновался с Цельсом. Кальвин отставал.
– Н-не знаю, – ответил Сью, поправляя очки. Взгляд его темных глаз был честен, а вот бровь подрагивала. Страшно? Всем здесь, черт побери, страшно.
А Еве – так страшнее прочих.
В стеклянном кубе температура перевалила за отметку сто двадцать градусов, и на внутренней поверхности стекла проступили капли воды.
Мертвые не потеют.
Мертвецы лежали вповалку. Пятеро. С четырьмя Ева смирилась бы: экспериментальный материал не вызывал у нее сожаления. Но пятый… точнее пятая.
Ее ножка в чулочке цвета «беж» торчала из-под туши андроида. Туфелька на низком каблуке свалилась, и на пятке разрасталась круглая дыра. Чулок плавился.
Двести градусов.
