Страница 3 из 8
– Значит, будем уживаться. Сейчас я тебя покормлю чем бог послал, а с мытьем и прочим, извини, попозже: люди ждут.
Я обернулась к исправнику, ожидая увидеть брезгливую гримасу, но тот только поинтересовался с непроницаемым лицом:
– Куда вылить?
Оказывается, все это время он держал ведро.
– Простите. Вон под ту черемуху, если вам не трудно.
Вряд ли дереву повредит немного грязи с пола, а мыло я не использовала. В шкафах и ящиках нашелся только один кусок – серый и вонючий, но все же это было хоть какое-то мыло, и я пока отложила его для посуды и рук. Оттирая доски, обошлась уксусом, которого было несколько бутылок, и ножом.
– Поздновато цветет черемуха в этом году, – светским тоном заметил Стрельцов. Ведро он держал так, будто оно ничего не весило. – Я уже надеялся, что заморозков не будет.
Я повела плечами: ветер пробрался под накинутую шаль. Заморозки. Вот почему Глаша топила печку. Что ж, у меня будет время до лета решить, что делать с отоплением. Или, возможно, перебраться в другую комнату.
Если оно будет, то время.
Я прогнала эту мысль: вот когда арестуют, тогда и стану волноваться. Нечего раньше времени панику разводить.
– Вы уверены, что этот пес не бешеный? – спросил исправник. – На первых стадиях болезни они ластятся к людям.
Интересно, вакцину здесь уже придумали?
– Сейчас вынесу ему есть и пить и проверю, – ответила я с деланой небрежностью, хотя внутри что-то екнуло. Пес, будто понимая, что говорят о нем, ткнулся лбом в мое бедро. Я погладила его.
– Пойдемте в дом, – сказал исправник. – Не хватало вам простыть.
– Да, спасибо.
Кухня окутала меня теплом, но едва я расслабилась, как напряглась снова. Над доктором, сидящим на лавке, нависал управляющий, что-то говоря. Заметив меня, тут же замолчал, выпрямился. Интересно, что же он там нашептывал? Впрочем, можно догадаться.
Вымыв руки, я шагнула к печи и остановилась, едва не хлопнув себя по лбу. Приблудного пса собралась кормить, а людей? Правда, людей, в отличие от собаки, я не приглашала остаться. И все же неловко как-то.
– Вы голодны, господа? У меня есть гречневая каша.
Сливочного масла я не пожалела. Холодильников здесь, естественно, не было, и оно хранилось в глиняной крынке, залитое соленой водой. Так что экономить не было смысла: дольше недели все равно не простоит.
Варвара вытаращилась на меня так, будто я предложила ей поесть из собачьей миски. Мужчины остались невозмутимыми, но, похоже, я действительно сделала что-то не то, потому что экономка прошипела:
– Точно ума лишилась!
– Сперва работа, потом трапеза, – вежливо улыбнулся Иван Михайлович.
– Да, конечно. Пожалуйста, погодите полминуты. Я обещала…
Бросив немного каши в глиняную миску и плеснув воды в другую, я вышла во двор. Пес сидел, будто понял, о чем я ему говорила, и ждал.
– Вот, держи. Знаю, что одной кашей тебя кормить нельзя, но уж что есть.
Он несколько раз лакнул воды – я выдохнула – а потом жадно начал есть кашу.
Оставив миски на улице, я вернулась в дом.
– Еще раз прошу прощения, господа.
– Не за что, – сказал Стрельцов. – Вы дали нам возможность отдохнуть после дороги верхом. Из-за недавних дождей в коляске до Липок не доедешь.
– Деревня и есть деревня, – фыркнула Варенька, задрав нос. – В Ильин-граде все мостовые каменные.
И в деревню ее понесло явно не по собственной воле.
– Да, отдохнуть было необходимо: в моем возрасте поездки верхом даются не так просто, – сказал Иван Михайлович. – Несколько минут промедления трупу уже повредить не могут. – Он хмыкнул в бороду. – Надеюсь, там действительно труп. Был в моей практике случай: приехали на убийство, а покойник оказался живехонек. Притом что топор практически полностью ушел в ткань мозга…
Управляющий сглотнул.
– Выйду подышу с вашего позволения.
– Простите. – Доктор смущенно улыбнулся. – Забыл, что вне профессиональных кругов…
– Ничего страшного, – успокоила его я. – Меня вы не напугали. Я проверила пульс на шее. К тому моменту челюсть уже окоченела…
И врач, и исправник изумленно уставились на меня.
– Вы обратили на это внимание? – спросил Стрельцов.
– Трудно было не обратить на это внимание, когда касаешься сонной артерии. Я хотела закрыть покойной рот, но, как я уже сказала, мышцы окоченели и ничего не вышло.
Не добежавший до двери на улицу управляющий сложился, не справившись с тошнотой.
– Так что к рассвету тетушка была мертва уже минимум три часа. – Я повысила голос: – Савелий Никитич, возьмите вон то ведро, – я указала на предмет, который раньше обозвала «лоханью для помоев», – и уберите за собой.
Управляющий и экономка уставились на меня так, будто я потребовала что-то совершенно непристойное.
– Да как ты смеешь? – прорычал он. Серо-зеленый цвет лица сменился на багровый румянец.
– Вы хотите заставить убираться… – я вдруг поняла, что понятия не имею, как зовут экономку, и просто ткнула в нее пальцем, – ее?
– Ах ты…
Экономка выплюнула ругательство – грязное и тупое, даже младшие школьники матерятся изобретательнее. Размахнулась, чтобы ударить. Но я не успела увернуться: пощечина пришлась в подставленную ладонь Стрельцова.
– Нападение на представителя власти при исполнении оным служебных обязанностей, – задумчиво прокомментировал он.
Экономка позеленела.
– Ваше сиятельство, да что же это! Да я же не вас, я же эту лентяйку проучить хотела. Сами ж видите, мелет что попало, совсем от рук отбилась.
– Вижу, – сухо произнес Стрельцов. – Имя и звание?
– Глафира Андреевна Верховская.
– Мне известно, как зовут хозяйку дома. Ваше имя и звание.
– Лукина Агафья Прохоровна, из духовного звания.
Варенька громко охнула:
– Дворянка позволяет отходить себя по щекам поповской дочке?
Глава 3
– Варвара, придержи язык.
В голосе исправника прорезалась сталь. Даже я поежилась. Варенька ойкнула и притихла. Экономка сравнялась цветом лица с давно не беленной кухонной печкой.
– Я… Ваше сиятельство, да я же любя! Да весь уезд ведь знает, почему ее в ежовых рукавицах… – Она сникла под ледяным взглядом исправника, но все же пробормотала: – Будет как с тем гусаром.
Интересно, что там за гусар? Впрочем, нет, неинтересно: мне только гусаров не хватало для полного счастья. И я совершенно не желаю знать, почему на лице Вареньки появилось что-то вроде сочувствия.
– Сотский! – рявкнул Стрельцов.
В дверях кухни возник мужчина в крестьянской одежде с начищенной медной бляхой, приколотой к армяку.
– Звали, ваше высокоблагородие?
– Просто «благородие», – поправил его Стрельцов. – Звал. Подожди минутку.
Мужик застыл. Было видно, что ему неуютно – то ли в чужом доме, то ли среди «господ». Я ободряюще улыбнулась ему, но, кажется, смутила еще сильнее.
Стрельцов повернулся к управляющему.
– Имя и звание?
– Я же представлялся… – Тот попятился, будто пытаясь спрятаться от пристального взгляда. Стрельцов молча ждал, и управляющий выдавил: – Савелий Никитич Кузьмин, потомственный дворянин.
– Настоятельно рекомендую вам удалиться в свою комнату и оставаться там до тех пор, пока я не приглашу вас побеседовать.
Управляющий закивал, будто болванчик, и испарился. Исправник снова обратил внимание на сотника.
– Проследи, чтобы экономка прибралась в коридоре, и проводи ее в ее комнату. Там она будет находиться под твоим присмотром, пока я занимаюсь другими делами.
– Как прикажете, ваше высоко… ваше благородие.
Сотский осторожно попытался взять Агафью под локоток. Та дернулась, но под взглядом Стрельцова сникла и подхватила ведро.
Исправник развернулся ко мне, и я чуть было не отшатнулась, как и остальные. Вскинула голову.
– Мне тоже удалиться, чтобы вам не мешать?
– Вы – хозяйка дома. Проводите меня к телу.
Варенька подскочила с лавки, на ее живом личике появилось предвкушение. Исправник произнес, не глядя в ее сторону:
– Упадешь в обморок – ловить не буду.
– Я бы настоятельно не рекомендовал девицам присутствовать при осмотре тела, – вставил Иван Михайлович.
Варенька фыркнула с видом «я лучше знаю, что для меня лучше». И одновременно посмотрела на кузена умоляюще, глазами голодного и любопытного котенка. Тот сделал вид, что не заметил этого взгляда. Жестом пригласил меня выйти из кухни, что я и сделала.
– Глафира Андреевна, вы уверены, что выдержите открывшийся вид? – поинтересовался исправник.
– Я уже видела тело, – напомнила я. – Не думаю, что за прошедшие часы многое изменилось.
Мы поднялись по лестнице: я впереди, за мной исправник, следом Иван Михайлович, а за ним Варенька. Заметно было, что ей и любопытно, и страшно, причем непонятно, что страшнее – предвкушаемое зрелище или гнев кузена.
Зачем она вообще потащилась к трупу, и зачем Стрельцов вообще взял ее с собой? Поначалу я подумала, будто он не может сладить с несносной девицей, но то, как он добрым словом и взглядом распугал всех, показало, что и кузину он построит, если нужно. Или просто решил проучить несносную девчонку?
Я мысленно вздохнула. Действительно ведь, девчонка: некоторые мои выпускники были старше ее. И ведет она себя как и положено подростку. Упрямому и привыкшему быть в центре внимания. Любой ценой.
Впрочем, мне-то какое дело? Пусть эта семейка сама между собой разбирается. У меня и своих забот хватает, главная из которых – не угодить в каталажку прямо сегодня.
Шорох на втором этаже напугал меня: я на миг забыла, что там оставался Герасим. Наверное, он решил встать, услышав наши шаги на лестнице. Так и есть – дворник вытянулся у закрытой двери, хоть сейчас в почетный караул.
– Вот у кого бы сотскому поучиться, – хмыкнул исправник.
Дворник поклонился нам, отступил в сторону.
– Иди отдохни, – распорядилась я.
Герасим вопросительно посмотрел на меня, будто желая убедиться, что мне не нужна помощь.
– Отдохни, – повторила я. – И, если пойдешь во двор, я там пса прикормила. Не обижай его. Если он, конечно, первый кусаться не полезет. Пусть остается.
Дворник снова поклонился, давая понять, что принял к сведенью, и начал спускаться по лестнице.
– Кузьмин говорил, будто дворник глухонемой, – сказал Стрельцов, глядя ему вслед.
– Немой, но не глухой, – поправила его я. – Он встал, когда услышал наши шаги, – вы ведь наверняка тоже обратили на это внимание. Ну и в целом с ним можно общаться голосом.
– Но допросить едва ли получится, – задумчиво произнес исправник.
– Почему же? – удивилась я, открывая дверь и жестом приглашая гостей внутрь.
В комнате по-прежнему царил полумрак из-за плотных штор, только в луче света, пробившемся между ними, плясали пылинки. Покойница, как и полагалось покойнице, оставалась в постели, топор так же торчал во лбу. Разве что запах изменился: в нем появились отчетливые нотки тухлятины, как от заветрившейся крови.
Иван Михайлович устремился к трупу, Стрельцов остался в дверях, заслоняя зрелище то ли от меня, то ли от заметно побледневшей кузины.
– Он же немой, – продолжил он начатый разговор.
