Страница 6 из 8
– Что-то много ты воли взяла, потаскуха, – прошипел он мне в ухо. – Думаешь, старуха померла, так на тебя управы больше не найдется?
Это было так нелепо и неуместно, что я даже не испугалась. Разозлилась только. Мало того, что от дела отвлекает, еще из-за него пальцы ушибла. Был бы управляющий комплекции Стрельцова, тогда, может, и стоило бы пугаться. Но этот, плюгавенький, угрозой не казался. Через его плечо я видела, как подобрался Полкан. Оскалил зубы, еще чуть-чуть – и бросится. Хоть бы немного повременил: надо же узнать, чего хочет от меня этот малахольный.
– Когда вернется исправник, будешь вести себя тише воды ниже травы. И только попробуй помешать мне его выпроводить!
Интересно… очень интересно. Я попыталась сосредоточиться на его словах, но что-то внутри уже закипало, поднималось мутной волной. Я попыталась совладать с эмоциями.
– Что, нервишки сдают, дяденька? – фыркнула я. – А не вы ли тетушку топором рубанули? Жалование зажилила?
Это был удар наугад, но, кажется, он попал в цель.
– Ах ты… – Он притиснул локтем мою шею.
Потемнело в глазах – но не оттого, что перестало хватать воздуха.
Дикая, необузданная, совершенно неприличная взрослому человеку ярость вспыхнула внутри огнем, обожгла тело. Мало вы, сволочи этакие, над девчонкой издевались, до сих пор успокоиться не можете? Я двинула управляющего коленом – не попала, тот успел отскочить. Выдохнула длинное и заковыристое ругательство, закончив его коротким «фас»!
Глава 5
Полкан в три прыжка оказался рядом, с размаху сиганул на спину управляющему, вцепился в загривок, словно здоровому медведю. Тот завопил, повалился на меня. Я со всей силы оттолкнула его, добавив еще пару ласковых. Подхватила полено, но оно не понадобилось. Савелий, забыв о собаке, верещал поросенком, хлопал себя по груди, чтобы погасить пламя.
Пламя?
Сюртук полыхал ровно там, где уперлись мои ладони, отпихивая мерзавца. Но как?
Долго удивляться мне не позволил Полкан: опрокинул управляющего на землю, вцепился в руку, которой тот закрывал шею. Я испугалась, что дело кончится трупом, а крайним сделают пса. Да и порасспросить этого типа было бы полезно.
– Полкан, к ноге! – крикнула я, совершенно забыв, что дворняге негде было пройти курс дрессуры.
Но тот мгновенно послушался, слез с управляющего, всем видом показывая разочарование. К ноге, правда, тоже торопиться не стал, навис над человеком, готовый снова вцепиться. Савелий сбил пламя, но встать не решился, отползал, с ужасом глядя то на собаку, то на меня.
Я перехватила полешко поудобнее, шагнула к управляющему.
– Ты кровавую тряпицу мне под тюфяк подложил?
Челюсть его затряслась, но вместо признания раздался отборный мат.
Полкан, угрожающе зарычав, качнулся к управляющему.
– Убери собаку! – взвизгнул тот.
Хорошо, попробуем зайти с другой стороны. Я демонстративно взвесила в руке полено.
– Чем тебе исправник помешал? Чего боишься?
– Глафира Андреевна, что вы делаете?
Я ругнулась: как невовремя! К нам, отдуваясь, бежал доктор. Видимо, Савелий орал достаточно громко, чтобы тот услышал и помчался спасать. Надо отдать должное приказчику – опомнился он быстро.
– Помогите! – завопил он во всю глотку. – Она бешеная!
Все же в возрасте Ивана Михайловича бегать надо или регулярно, или вообще не пытаться. Когда он остановился подле нас, я испугалась, что он свалится с сердечным приступом, а кто знает, есть ли в этом мире подходящие лекарства. Второго доктора-то под рукой точно нет!
– Глафира… Андреевна…
– Она натравила на меня собаку, а потом накинулась с магией. Вот! – Жестом матроса, рвущего на груди тельняшку, управляющий распахнул полы сюртука, показывая обгорелые прорехи на жилете и рубашке – вплоть до тела, где вздувались волдыри.
Меня передернуло.
Это в самом деле я сделала? Следы выглядели так, будто мои руки превратились в раскаленные утюги. Я уставилась на них. Руки как руки: широкие от работы ладони, мозоли, заживший порез у основания большого пальца. Снова посмотрела на обожженного приказчика. Замутило: все же живой человек, хоть и гаденыш.
– Я просто вышел во двор, а она…
Я обтерла разом вспотевшие ладони о юбку. Похоже, я сама себя закопала: если я способна, разозлившись, поджечь чужую одежду и обжечь до волдырей, то могла и тетку рубануть, тоже разозлившись. Почему, ну почему эта магия, будь она неладна, вылезла вот так?
Иван Михайлович помог управляющему подняться. Посмотрел на него. На меня.
– Ее надо запереть, а пса пристрелить, – не унимался Савелий.
Полкан зарычал.
– Тихо, мальчик. Тихо. Я тебя в обиду не дам.
– Глафира Андреевна? – Доктор порывисто шагнул ко мне. – Вы позволите?
Он приподнял мне подбородок, разглядывая шею.
– Повреждения не так серьезны, синяка, скорее всего, не останется. Но несомненны, – заключил он. – Похоже, ваша беседа с самого начала протекала не слишком мирно.
– Я защищался! – возмутился управляющий.
– Савелий Никитич. Настоятельно рекомендую вам исполнить просьбу, – это слово он выделил голосом, – исправника и, вернувшись в свою комнату, оставаться там столько, сколько понадобится.
– Это называется домашний арест, и я требую объяснений…
– Требуйте их у его сиятельства, – отрезал доктор. – Вернитесь в комнату, я приду обработать ваши ожоги.
– Вы не имеете права распоряжаться в чужом…
Иван Михайлович посмотрел на меня.
– Глафира Андреевна?
– Будь моя воля, я выставила бы этого человека из дома без расчета. Но не буду спорить с его сиятельством…
Управляющий не дал мне договорить.
– Почему этой девке разрешается ходить по всему дому и оскорблять людей?
– Потому что она хозяйка этого дома, если вы вдруг об этом забыли, – отрезал доктор.
– Она убийца!
– Это не доказано. Возвращайтесь в свои покои.
– Я с места не сдвинусь!
Иван Михайлович пожал плечами.
– Воля ваша, если вам не нужна моя помощь, не смею вмешиваться.
– Очень нужна, вы же сами видите, эта ненормальная…
– Не дала себя придушить, – негромко заметила я.
– Хватит! – Оказывается, добродушный доктор тоже умел командовать. – Савелий Никитич, вы ведете себя не как дворянин. Возьмите себя в руки.
– Сами-то давно ли дворянином стали? – огрызнулся управляющий.
Доктор обернулся ко мне, словно не услышав.
– Глафира Андреевна, простите за эту сцену. Давайте я помогу вам с дровами.
Савелий скрипнул зубами, поняв, что ничего не добьется. Направился к дому, размахивая руками так, будто с каждым шагом разрубал воображаемого противника.
– Не стоит, Иван Михайлович, – улыбнулась я. – Вам еще этого потерпевшего лечить.
– Удивлен, что у вас наконец нашлась смелость постоять за себя.
– То есть вы все знали и не вмешивались? – возмутилась я.
– Глафира Андреевна, я не так давно практикую среди местных помещиков, а не в Больших Комарах. Мне известно, что после смерти вашей матушки с вами случилась нервная горячка… – Он хмыкнул чему-то своему. – И мой предшественник, объявив вас недееспособной, обратился к дворянскому собранию. Учитывая ваше несовершеннолетие и состояние здоровья, опекунство передали вашей двоюродной бабушке.
– И всем было…
– Глафира Андреевна. – В его голосе проскользнул холод. – Вы прекрасно понимаете, почему симпатии общества были не на вашей стороне.
– Нет. Не понимаю.
Доктор вздохнул, тон его изменился, словно он снова разговаривал с Варенькой.
– Глафира Андреевна, я сознаю, что вам тяжело вспоминать те события. Однако мне известно, что после вашего выздоровления князь Северский, председатель дворянского собрания, беседовал с вами. Вы сказали ему, что заслужили все, что с вами произошло, и пусть все остается как есть.
– Но ведь это было не вчера!
На самом деле я понятия не имела, что за «события» имеет в виду доктор и почему Глаша – прежняя Глаша – считала, будто заслужила подобное обращение. Но ведь она могла и передумать, в конце концов! Мало кто заслуживает, чтобы его будили пощечинами и обзывали как попало.
– Ваша двоюродная бабушка жила нелюдимо, не ездила с визитами и не отдавала их. Однако Марья Алексеевна…
«Не знаю я никакую Марью Алексеевну!» – едва не крикнула я, но чудом вовремя придержала язык.
– …несколько раз навещала вас, и вы каждый раз заверяли ее, что вы считаете ваше положение епитимьей. И что вы очень хотите уйти в монастырь, однако двоюродная бабушка не позволяет вам.
Ну еще бы она позволила, имущество-то… Стоп. Передало опеку. Я сегодня на удивление туго соображаю. Выходит, и доктор, и Стрельцов обращались со мной как с хозяйкой не потому, что я наследую старухе, а потому что я хозяйка и есть.
А значит…
А значит, кое-кто соображает еще хуже меня, откровенно нарываясь. Я не злопамятна, просто злая и с хорошей памятью, тем более что и времени забыть не было.
– И я рад, что вы переменили мнение, – закончил доктор.
Я покачала головой.
– Пружину нельзя закручивать бесконечно. Она или лопнет, или распрямится, и горе тому, кто не успел увернуться.
– Это признание? – подобрался доктор.
– Нет, это размышления.
– Тогда будем считать, что я их не слышал. Пес в самом деле слушается команд?
А ведь и правда. Откуда бы местной дворняжке знать, что такое «фас»? Совпало, не иначе: Полкан просто был благодарен мне за ласку и отплатил как мог.
– Что вы, откуда? Я познакомилась с ним сегодня. Видимо, ему тоже не понравилось, как со мной обращаются.
Я присела рядом с Полканом, потрепала его по голове.
– Спасибо.
Он завилял хвостом так старательно, будто собирался взлететь, и лизнул меня в лицо. Я рассмеялась, стараясь не морщиться от запаха псины.
– Да уж, некому было тебя выкупать как следует, – сказала я, выпрямляясь. – Ну ничего, мы это исправим. Чуть позже, если ты не возражаешь.
На улице слишком прохладно и промозгло для купания кого бы то ни было, а в доме я еще толком не разобралась, где и что. Единственным толком разведанным помещением была кухня, но туда, где готовят еду, беспризорного пса тащить не надо. Хорошо бы найти что-то вроде прачечной, где должна быть и печка, и горячая вода.
Полкан яростно зачесал ухо, как бы намекая, что надолго откладывать купание не стоит.
– Поняла, – рассмеялась я. – Обещаю, до вечера что-нибудь придумаю.
Я снова собрала дрова. Забрала на кухне огниво. До сих пор я видела такие штуки только в музеях, но руки действовали будто бы сами по себе. Слетевшие искры мигом запалили бересту, а там и дрова занялись. По крайней мере печи в этом доме были в порядке, хоть что-то.
Как раз когда я закончила с печкой, вернулся от «потерпевшего» Иван Михайлович.
– Раз уж вы здесь, ознакомьтесь, пожалуйста, с моим отчетом и подпишите своей рукой, что записано верно.
Я взяла листы. Интересно, отвратительный почерк – профессиональная особенность врачей во всех временах и мирах? Ни одной буквы невозможно разобрать, китайская грамота какая-то. Я внимательней вгляделась в написанное и едва не выронила бумаги. Возможно, почерк у доктора и был так себе, но закорючки и завитушки, что я видела сейчас, не имели никакого отношения к привычной мне кириллице. Впрочем, и к латинице тоже. Совершенно незнакомый алфавит и…
Внутри что-то противно сжалось.
