Такой подход практиковался во всем. Например, 11 июля 1918 года СНК принял декрет о пользовании московскими городскими телефонами. Там говорилось, что, поскольку на городской телефонной станции вышло из строя 50 % оборудования, а нового взять неоткуда, то до лучших времен надо обеспечить телефонной связью 15 тысяч самых важных пользователей, в первую очередь правительственные учреждения, а телефоны в частных домах становятся телефонами общего пользования [33, C. 7].
Можно выделить несколько приемов в управлении экономикой, которые позволили выполнить основную задачу данного этапа.
Маневрирование ресурсами
Это был основной принцип, частными проявлениями которого выступали остальные.
Россия до Первой мировой обеспечивала себя машинами и оборудованием только на 47 % [40, C. 32] (что и стало одной из причин разразившегося в 1917 году хозяйственного кризиса, о котором шла речь в первой главе). Чем дальше, тем больше одни машины служили донорами запчастей для других (так называемая каннибализация оборудования). Из-за нехватки сырья и топлива оборудование работало далеко не на полную мощность, поэтому изнашивалось и ломалось медленнее, чем при нормальной загрузке. Оборудование для двух новых электростанций в Подмосковье, Каширской и Шатурской, строительство которых началось в эти годы, удалось выделить с уже действовавших станций благодаря экономии от перераспределения и объединения. Таким же путем более рациональная организация работы действующих электростанций Московского узла после их национализации позволила усилить их мощность и выделить ресурсы для начала электрификации Брянского промышленного района [40, C. 74]. Когда понадобилось построить железную дорогу для вывоза нефти из района Эмбы, для нее сняли рельсы с нескольких менее важных железнодорожных магистралей [40, C. 59].
Как в военной сфере быстрая переброска армий с фронта на фронт по железной дороге, ядро сети которой осталось в управлении советской власти, обеспечивала красным ключевое тактическое преимущество, так и в промышленности маневрирование объединенными запасами и резервами позволяло при их общем сокращении не допускать обвала выпуска ключевых видов продукции.
Централизация
Все производство каждого вида продукции сосредотачивалось на нескольких наиболее крупных и технически передовых заводах. Другие заводы и фабрики служили донорами основных средств и запчастей, а также сырья и материалов. На данном этапе национализация становится способом обеспечения деятельности этих нескольких заводов: все новые и новые предприятия национализируются не для того, чтобы наладить их работу по единому плану, а чтобы использовать их ресурсы. Если Милютин в мае 1918 года говорил о 521 национализированном предприятии, то к августу 1920 года национализировано было уже 37 тысяч предприятий. По постановлению ВСНХ от 29 ноября 1920 года подлежали национализации все промышленные предприятия с числом рабочих свыше пяти при наличии механического двигателя и свыше десяти без него [46, C. 80]. Это означало, что к концу 1920 года ненационализированных предприятий, ресурсы которых еще можно было забрать и использовать (потому что прямо руководить из Москвы каждой фирмочкой с пятью работниками никто не собирался), почти не осталось.
Средняя численность работников одного фабрично-заводского предприятия благодаря централизации возросла с 67 человек в 1909 году до 194 человек в 1920 году [40, C. 85]. Кроме того, одним из принципов работы стала стандартизация выпуска.
Стандартизация
Каждое предприятие теперь специализировалось на выпуске небольшого количества видов продукции (в идеале – одного), с тем чтобы оптимизировать производственный процесс именно под них, упростить, удешевить и ускорить производство. К примеру, если до национализации на каждой мельнице мололи несколько сортов муки, то теперь каждая выполняла один вид помола. Как результат – «в первой половине 1919 года на мельницах, состоящих в управлении Главмуки, перемалывается в среднем по 4½ милл. пуд. в месяц, во второй половине 1919 года уже по 9½ милл. пуд., в первой половине 1920 года по 15 милл. пуд.» [40, C. 87] (муки от этого, конечно, больше не стало, речь лишь о загрузке мукомольного оборудования).
Экономия
До революции резиновая промышленность Российской империи работала исключительно на привозном сырье (натуральный каучук) и выпускала в основном галоши. Резиновые изделия для промышленности (ремни, рукава, шины, медицинские принадлежности и тому подобное) выпускались в небольшом объеме. При полной загрузке резиновым фабрикам требовалось бы 78 тысяч пудов каучука в месяц, и запасов сырья хватило бы всего на несколько месяцев. Но оказалось, что если запретить выпуск галош как таковой (выпуск галош сначала сократили, а с 1 января 1920 года вообще прекратили), то фабрикам на технические и медицинские изделия потребуется всего 4 тысячи пудов каучука и запасов его хватит на годы (на июль 1920 года оставалось еще 140 тысяч пудов, то есть на три года работы фабрик) [40, C. 89].
Почти 30 % металла уходило на нефабричное производство: продавалось крестьянским кузницам и шло на домостроительство. Когда из-за топливного кризиса и оккупации ряда районов производство металла резко упало, домостроение и продажа металла крестьянам были прекращены. Дефицит металла также означал сокращение снабжения деревни сельхозмашинами, что сказалось на падении урожайности.
В Петрограде к весне 1920 года из 1000 домов с центральным отоплением отапливалось всего 80 – топливо шло почти исключительно на промышленные предприятия [40, C. 62].
В целом режим экономии следовал четкому порядку приоритетов: сначала снабжение военных заводов, потом всех остальных; сначала снабжение рабочих, потом всех остальных.
Использование вторсырья и заменителей
В той же резиновой промышленности для производства новых изделий требовалось всего 25 % нового каучука, остальные 75 % исходного сырья получали за счет переработки старых резиновых изделий, запасы которых были огромны. Аналогичным образом бумажная промышленность в основном работала на макулатуре, причем в макулатуру списали все архивы нотариусов, все документы о правах на землю и иную недвижимость, архивы банков и прочие документы, утратившие смысл при новом строе [40, C. 90].
Запасы свинца и цинка к 1 января 1920 года составляли всего 1 млн пудов, но в стране было много лома цветмета, откуда эти металлы можно было извлекать еще долго [40, C. 63].
Нехватка топлива привела в 1919 году к появлению новой отрасли промышленности – добычи горючих сланцев. По тем же причинам в плане ГОЭЛРО, составленном в 1920 году, важное место занимало развитие торфодобычи: если угольный Донбасс был далеко и оказался разрушен в ходе боевых действий, то в большинстве промышленных районов европейской России (а в плане электрификации страны под Россией понималась только европейская часть) торф находится прямо под ногами. На дрова активно вырубались ближайшие к промышленным центрам леса, для вывоза дров строились временные ответвления от железнодорожных магистралей, уходившие на 20–30 верст в лес. За 1919–1920 годы было введено около 500 верст таких линий [40, C. 93]. В знаменитом романе Н. Островского «Как закалялась сталь» Павка Корчагин совершает свой трудовой подвиг именно на строительстве такой железнодорожной ветки, чтобы не дать Киеву замерзнуть зимой без дров.
Как только был освобожден нефтеносный район Эмбы к северу от Каспия, началось сооружение нефтепровода и железной дороги для вывоза нефти. При этом было допущено временное применение деревянных труб из-за нехватки железных [40, C. 59].
К лету 1918 года в стране иссякли запасы чая и кофе. Подвоз новых поначалу был невозможен из-за блокады, устроенной странами Антанты, а потом советское правительство решило, что есть более важные вещи, чтобы тратить на них валюту. Было начато производство «чайно-кофейного напитка» из цикория, в изобилии произраставшего в Ярославской области [40, C. 87].
Интенсификация
В частных руках любая фабрика работает не на 100 % своей мощности. Сама возможность рыночной конкуренции обусловлена тем, что совокупный выпуск продукции превышает потребительский спрос – иначе потребителю было бы не из чего выбирать. После национализации те фабрики, на которых было решено сосредоточить выпуск, стали работать с загрузкой, близкой к максимальной, – конечно, если для них успевали находить и подвозить топливо и сырье.
На 1 января 1918 года у Советской России было 14 525 «здоровых», то есть исправных паровозов. С потерей Украины и началом гражданской войны к 1 октября 1918 года на подконтрольной Советам территории осталось только 5037 исправных паровозов. Чинить паровозы не успевали, да зачастую было и нечем, и через год, к 1 декабря, в стране осталось 4140 рабочих паровозов – и это при том, что успехи Красной армии вели к расширению подконтрольной территории и, соответственно, увеличению длины железнодорожных линий, по которым можно было что-то перевозить. Если на 1 января 1918 года на тысячу верст сети приходилось 273 паровоза, то на 1 декабря 1919 года – только 88 [40, C. 33]. Чтобы при таком количестве паровозов все же обеспечивать потребности страны, пришлось значительно интенсифицировать работу транспорта: средний вес грузового поезда за год (с 1918 по 1919) вырос на 10 %, суточный пробег – на 14 %, продолжительность оборота вагона сократилась на 17 %. В первом полугодии 1919 года было перевезено на 24 % больше грузов, чем за первое полугодие 1918 года [40, C. 34].
Нормированное снабжение
Еда для рабочих была таким же фактором производства, как топливо и сырье для промышленности, и ее нехватка также лимитировала производство.
Галопирующая инфляция буквально уничтожала зарплату, распад денежной системы и ликвидация банковской системы приводили к натурализации обмена. За один год, с августа 1918 по июль 1919 года, потребительская инфляция в Москве составила 684 %, причем рост цен шел с ускорением: за три осенних месяца 1919 года они взлетели еще на 312 % [40, C. 49]. К 1 января 1920 года в сравнении с мирным временем цены в стране выросли в 750 раз, а в Москве в 3400 раз (!) [40, C. 51].
Для защиты рабочих от инфляции 1 июля 1918 года в Петрограде был введен так называемый классовый паек: карточное снабжение населения. Купить определенный продукт по фиксированной цене мог только обладатель специальной карточки, в которой делалась отметка о покупке. К концу июля карточки были введены во всех населенных пунктах городского типа. Карточки делились на четыре категории снабжения: рабочие, служащие, члены их семей, представители бывших господствующих классов. Проблема заключалась в том, где государству брать продукты для продажи по фиксированным ценам по карточкам.
Уже упоминавшийся декрет «Об организации снабжения населения всеми продуктами и предметами личного потребления» устанавливал, что все предметы ширпотреба, изготовляемые национализированными заводами, поступают в распоряжение Наркомпрода и распределяются им по государственным и кооперативным лавкам, непосредственно распределением заведует Главпродукт (один из главков Наркомпрода). При этом каждый гражданин должен был быть приписан к какой-либо государственной либо кооперативной лавке. Фактически тем самым вводился не только запрет на свободную продажу, но и запрет на свободную покупку. Таким образом, частная торговля была объявлена вне закона – государство старалось извести мешочников и спекулянтов, – но заменить их разветвленным и налаженным аппаратом государственной торговли в тех условиях, конечно, не могло.
Завершился этот процесс 16 марта 1919 года, когда вышел декрет СНК «О потребительских коммунах». Этим декретом в каждом городе и в каждой сельской местности все кооперативы объединялись в единый распределительный орган – потребительскую коммуну. Все население конкретного города или сельской местности включалось в нее, а распределительные пункты (лавки) всех «старых» кооперативов теперь подчинялись единой коммуне данной местности. Смысл декрета состоял в ликвидации нескольких параллельных каналов снабжения (по линии Наркомпрода, рабочей кооперации, общегражданской кооперации).
В первую очередь режим экономии привел к сокращению производства товаров ширпотреба. Кроме того, после запрета частных лавок сама организация торговли стала хуже, государственная и кооперативная сеть не могли «в момент» заменить частника. С другой стороны, все излишки у крестьян изымались в порядке госзаготовок, жесткость которых все более усиливалась. Наркомпрод должен был централизованно получать на предприятиях определенный фонд промышленных товаров для обмена на хлеб. Но получать за предназначенные для обмена на хлеб промтовары удавалось стабильно меньше, чем планировалось.
Из-за этих проблем в январе 1919 года изъятие хлебных излишков заменяется разверсткой – теперь государство старается изъять у крестьян не все сверх необходимого минимума (потому что на практике определять размеры крестьянских запасов оказалось слишком трудно, что позволяло крестьянам обманывать заготовителей), а объем, необходимый государству, – уже не заботясь, останется крестьянам тот самый минимум для проживания или нет.
Государственная монополия на хлеб была расширена. С 1920 года она стала распространяться на картофель, скот, дичь, овощи, творог, молоко, мед и другие продукты. Все они теперь официально могли закупаться только органами Наркомпрода согласно разверстке. В случае несдачи установленных разверсткой количеств взыскание недоданного проводилось принудительно продотрядами. Крестьянские потребительские общества снабжались промтоварами только после выполнения обществом его доли разверстки.
В апреле 1919 года вводится бесплатное снабжение продовольствием детей всех рабочих и служащих в возрасте до 16 лет. На 1 января 1920 года снабжалось 3 млн детей.
Натурализация зарплаты расширялась. Летом 1919 года вводится запрет на повышение квартплаты сверх уровня, достигнутого на 1 июля, что в условиях гиперинфляции означало фактически ее упразднение. Также были заморожены цены на сахар, соль, спички для продажи по карточкам.
С декабря 1919 года рабочие бесплатно снабжались мылом, затем настала очередь спецодежды: было выделено 100 млн аршин сукна для пошива за счет государства рабочей одежды и отчасти нижнего белья для рабочих – по аналогии с тем, как это уже делалось для красноармейцев. Выдача одежды началась с января 1920 года.
Вокруг городов начинают создаваться подсобные хозяйства для прокорма работников, поставляющие продукты для заводских столовых. Такие хозяйства просуществовали весь период советской власти, являясь частью системы ОРСов – отделов рабочего снабжения. На станции метро «Арбатская» Филевской линии до сих пор для всех желающих работает столовая ОРСа Московского метрополитена, а подмосковный город Московский назван так потому, что расположен на землях бывшего совхоза Московский, принадлежавшего Московскому горсовету и снабжавшего Москву овощами. С марта 1920 года всем рабочим и служащим стали предоставляться бесплатные горячие обеды.
Не забывали и о нематериальных потребностях: местными советами начинают организовываться бесплатные театральные представления для рабочих [40, C. 50].
В середине 1920 года вышел декрет о едином трудовом пайке для всего трудоспособного населения. Паек должен был выдаваться только за фактически отработанные трудовые дни. Лозунг «кто не работает, тот не ест» стал реальностью.
По постановлению состоявшегося в апреле 1920 года IX съезда ВКП(б) стало развиваться натуральное премирование: сахаром, солью, тканями и тому подобными товарами. Система натурального премирования так же, как и подсобные овощные хозяйства, существовала довольно долго: и в 1930‑е, и даже в 1950‑е годы нередки были случаи премирования мотоциклами, сукном для пошива пальто и тому подобными дефицитными товарами, а «продуктовые наборы» ко всесоюзным и прочим праздникам выдавали гражданам СССР до конца 1980‑х годов.
Комиссия использования в основу исчисления потребностей гражданского населения (для Наркомпрода) и красноармейцев (для Главснабарма и Цусоснабарма) закладывала медицинские душевые нормы потребления, но обеспечить их всему населению не могла. В начале 1919 года потребление взрослого занятого ручным трудом рабочего в Москве составляло всего 78 % от нормы, а в Петрограде и вовсе только 53 % [40, C. 42]. Неудивительно, что рабочие бежали в деревню, где шансы раздобыть еду были выше. К этому времени относятся классические работы знаменитого советского экономиста и статистика С. Струмилина, который доказал, что производительность труда падает быстрее относительно падения калорийности пищи в сравнении с нормальным уровнем. Другими словами, один сытый человек работает лучше, чем два полуголодных. В результате при нехватке продовольствия государство пошло не по пути сокращения норм, а по пути сокращения количества людей, которым оно могло эту норму обеспечить.
Несмотря на все эти меры, в целом «средний» рабочий к 1920 году все же жил примерно на 30 % хуже, чем до войны (а без нормированного снабжения исходя из соотношения роста цен и роста зарплат он жил бы хуже на 80 %) [40, C. 54]. Органы снабжения обеспечивали только треть потребности горожан в продовольствии (а в деревне – вообще 11 %) [47, C. 139]. Свыше 60 % продуктов питания горожане покупали на нелегальных рынках, символом которых была Сухаревка (рынок близ Сухаревой башни в Москве). Во многом получаемые рабочими в счет натуральной оплаты труда промышленные товары предназначались для бартерного обмена на хлеб.
На 1 января 1917 года на территориях, которые к началу 1920 года были под контролем советской власти (без Дона, Украины, Кавказа, Сибири и Туркестана), насчитывалось 2,048 млн промышленных рабочих. На 1 августа 1918 года их осталось только 1,4 млн, к 1 марта 1919 года – 1,2 млн, а к 1 января 1920 года – только 1 млн человек [40, C. 39–41]. В целом количество работающих по найму за три года сократилось с 7,5 до 5 млн человек. Пролетарская партия рисковала остаться без класса, интересы которого она взялась отстаивать.
Нехватка рабочих рук привела к появлению «трудовых армий»: по мере улучшения ситуации на фронтах красноармейцев начинают привлекать к неквалифицированному труду без демобилизации. Постановление о первой революционной армии труда было подписано Лениным 15 января 1920 года, сразу же после победы над Деникиным, когда почти на всей европейской части страны гражданская война окончилась.
Для руководства распределением рабочей силы в том же 1920 году был создан Главный комитет труда. С его появлением система военного коммунизма обрела окончательную стройность. Теперь государство определяло, где и как должен был работать рабочий, что он за это получал, а вся произведенная им продукция поступала в распоряжение распределительных органов, члены которых решали, как ее использовать.
Сложившаяся система действительно кое-чем отдаленно напоминала ленинские теоретические конструкции времен «Очередных задач советской власти» (весна 1918 года) и дооктябрьского периода. Однако вместо добровольной ассоциации трудовых коллективов, которые делегируют своих представителей в ВСНХ, существующий для координации их деятельности и продуктообмена, система была построена «сверху» для борьбы с голодом и снабжения армии в условиях нехватки практически всех видов сырья, материалов, топлива и продовольствия. Вместо добровольного самоограничения коммунистически сознательных тружеников пришлось вводить нормированное снабжение. Вместо продуктообмена с деревней пришлось отбирать у крестьян хлеб силой: промышленность работала на армию и предложить крестьянам почти ничего не могла.
Наконец, социалистические методы хозяйствования (продуктообмен и централизованно составляемые планы) из-за гражданской войны пришлось распространить и на мелкую промышленность и индивидуальное крестьянство, которые экономически были к этому совершенно не готовы. Это не только привело к сбоям и бюрократизму, но сделало всю экономическую систему внутренне противоречивой: черный рынок и «мешочники» были ей столь же необходимы, сколь и противны.
Ликвидация финансовой системы и проблема учета при социализме
Замена продажи промышленной продукции ее распределением, гиперинфляция, натурализация зарплаты рабочих и продразверстка все более широкого круга сельхопродукции для крестьян приводили ко все большему сворачиванию товарно-денежных отношений. Расчеты между предприятиями производились в основном без физической пересылки денежных знаков, путем бухгалтерских записей в Государственном казначействе, которое стало единым расчетным аппаратом Советской республики.
Резолюция состоявшегося в декабре 1918 года II Всероссийского съезда совнархозов о финансовой политике требовала в конечном итоге устранить всякое влияние денег на соотношение хозяйственных элементов. Народному банку отводилась роль расчетно-кассового аппарата при ВСНХ. С 1 января 1919 года государственные предприятия освобождались от каких бы то ни было налогов и сборов. Денежные средства выдавались предприятиям главным образом для выплаты заработной платы.
4 марта 1919 года СНК принял декрет о финансировании промышленности, которым предприятия полностью лишались собственных средств. Все денежные поступления они были обязаны сдавать в казну. Ассигнования из бюджета становились единственным источником финансирования предприятий. Сметы предприятий утверждались главками (главными комитетами) ВСНХ, то есть его производственными отделами. У местных властей, таким образом, не оставалось никаких рычагов для влияния на экономическую политику.
В июне 1920 года ВЦИКом были отменены все денежные налоги и сборы (кроме налога на «самостоятельные частные хозяйства»), в июле отменены плата за проезд рабочих и служащих в общественном транспорте и оплата перевозки грузов государственных учреждений. Бесплатной стала и посылка писем.
Своеобразным пиком этой тенденции стала ликвидация летом 1920 года всех банков. Экономическая система царской России окончательно прекратила свое существование.
Новая, практически безденежная система хозяйствования сразу же поставила вопрос о том, как теперь измерять эффективность работы. Для действующих производств задача решалась сравнительно легко: были известны технологические нормы расхода сырья, материалов и топлива, а также необходимое количество рабочих каждой профессии. Надо было стремиться их соблюдать. Однако при проектировании новых производств вставал вопрос сопоставления вариантов, и было неясно, по каким критериям следует их отбирать. Один вариант требовал относительно больше одних ресурсов, другой – других. Прежде сравнение шло в деньгах, а теперь сравнивать стало не в чем.
Неслучайно именно к 1920 году относится появление знаменитой работы Людвига фон Мизеса «Экономический расчет в социалистическом обществе», в которой он впервые выдвигает так называемый «калькуляционный аргумент» о принципиальной невозможности социализма.
Калькуляционный аргумент постулирует, что на рынке постоянно происходит сравнение затрат на производство определенного товара и его полезности для потребителя. Товар, в который вложили слишком много труда и который из-за этого стоит чрезмерно дорого, просто не купят. Рынок, таким образом, позволяет сравнивать индивидуальные затраты со средними. Предприниматель, который научился делать товары быстрее и проще, а следовательно, дешевле, получает сверхприбыль, и это двигает вперед технический прогресс. Если рынка больше нет, то нет и денежной оценки товара, так что производитель просто не знает, хорошо он поработал или плохо, работает он лучше или хуже других производителей. Следовательно, исчезает объективная основа для составления любых планов, так как нет ориентиров, на которые следует опираться.
В ответ на «калькуляционный аргумент» социалисты, в первую очередь немецкий экономист Отто Лейхтер, указали, что раз цена является отражением общественно необходимых затрат труда, то результат работы отдельных производителей можно сравнивать без рынка и без денег – непосредственно через их затраты труда. Так или иначе существует тарифная сетка, через которую можно привести затраты труда квалифицированных рабочих к затратам труда неквалифицированных и выразить стоимость продукции в часах труда неквалифицированного рабочего.
Среди вариантов безденежного учета, выдвигавшихся в годы военного коммунизма, преобладали проекты организации прямого учета стоимости товаров в рабочем времени. Наиболее подробно система трудового учета была разработана С. Струмилиным, предложившим в качестве единицы учета тред – трудовую единицу: продукт одного часа труда рабочего первого разряда при выполнении нормы выработки на 100 %. Отдел фабрично-заводской статистики ВСНХ выработал систему показателей, характеризующих качественную сторону работы предприятий («показательные числа», или, по выражению экономиста А. Вайнштейна, «технические модули»). Этими показателями были трудоемкость и материалоемкость единицы продукции, расход топлива на единицу продукции и на одного работающего и другое.
Однако в конкретных условиях 1920‑х годов разработать такие ставки было крайне затруднительно. Пока речь шла о работе уже существующих производств, можно было ориентироваться на довоенные нормы выработки и расхода сырья в натуре, но вопрос неизбежно должен был обостриться с началом нового строительства.
Общие итоги военного коммунизма
И сейчас в исторической литературе нередко встречаются оценки, что военный коммунизм был не чрезвычайщиной, а реализацией изначального замысла большевиков, от которого они «открестились» лишь постфактум, когда довели своими утопическими идеями экономику страны до полного краха.
Однако даже Л. Крицман, который написал, наверное, самую восторженную книгу о военном коммунизме («Героический период Русской революции», первое издание вышло в 1925 году), признавал, что экономическое развитие страны было не подготовлено к коммунистическим методам хозяйствования, однако их пришлось вводить под воздействием гражданской войны, из-за чего эти тенденции «неизбежно должны были осуществиться не в чистом виде, а с известными извращениями» [47, C. 71]. Он прямо пишет, что с точки зрения развития производительных сил регрессом были как «социализация земли» по Декрету о земле, так и запрет частной торговли в ноябре 1918 года, но обе меры были абсолютно необходимы политически. Таким образом, уже в начале 1920‑х годов советскими экономистами было отрефлексировано то, что некоторые политически необходимые преобразования могут в кратко- или среднесрочной перспективе приводить к экономическому спаду, если в соответствии с условиями политического момента их приходится проводить без достаточной подготовки.
В следующий раз проблема выбора между политически необходимым и экономически целесообразным обострилась при принятии решения об ускоренной коллективизации. Тогда в среде экономистов развернулась большая дискуссия о принципах планирования (полемика между «генетиками» и «телеологами», речь о ней пойдет в следующих главах), где одним из аргументов «телеологов» был как раз тезис о том, что нужен не любой рост производительных сил, а только тот, который приближает советское общество к желаемой классовой структуре.
В третий раз проблема выбора между политической и экономической целесообразностью остро встала перед реформаторами уже в 1990‑е годы. А. Чубайс откровенно заявлял в своих интервью, что главная цель приватизации была политическая: сформировать класс крупных капиталистов, которые не допустят коммунистического реванша на выборах президента в 1996 году, и ради ее достижения он счел возможным поступиться экономической обоснованностью тех форм приватизации, которые были тогда выбраны.
Этот довольно подробный рассказ о принципах работы промышленности в 1918–1920 годах, надеюсь, достаточно убеждает, что военный коммунизм просто не мог быть сколько-нибудь долгосрочной экономической моделью, и руководители советского правительства понимали это не хуже нас. Главной интригой военного коммунизма был вопрос, что кончится быстрее: наличные ресурсы или гражданская война? В 1920 году в стране производилось на душу населения всего 8 кг угля, 1 кг чугуна, 300 г цемента [48, C. 48]. К моменту победы красных на Урале, где сохранялись с довоенных времен крупные запасы чугуна, в Центральной России чугуна оставалось всего 0,5 млн пудов (для сравнения, за один 1913 год было выплавлено 257 млн пудов) [40, C. 65]. Крупная промышленность сократилась по сравнению с довоенным уровнем больше, чем в 5,5 раза, а по товарам ширпотреба так и вообще в 7 раз; мелкая – в два с лишним раза [47, C. 57].
При этом главную стратегическую задачу военный коммунизм выполнил. Численность Красной армии на конец 1918 года составляла 400 тысяч бойцов, к середине 1919 года она возросла до полутора миллионов, а в 1920 году под ружьем состояло уже 5 млн человек [46, C. 77]. Вся эта армия была обеспечена патронами и винтовками лучше, чем царская армия времен Первой мировой войны. Производительность труда на военных заводах была в среднем такой же, как в мирное время. Месячное среднее производство патронов увеличилось в России с января 1919 по июнь 1920 года почти в четыре раза. За один 1919 год государство изготовило для армии 3 млн шинелей, 1,9 млн суконных и 1,75 млн теплых рубах, 6 млн пар обуви, 2 млн гимнастерок, 8 млн комплектов нижнего белья. [40, C. 76]. Это экономически обеспечило победу красных в гражданской войне.
Выше в разделе о нормированном снабжении речь шла исключительно о рабочих и служащих, число которых неуклонно сокращалось. Абсолютное большинство населения было предоставлено само себе и должно было выживать самостоятельно. Продразверстка лишала крестьян стимулов выращивать что-либо сверх необходимого им самим для пропитания объема. Нехватка продовольствия для рабочих ограничивала возможности производства предметов потребления, а сформированный из осколков кооперативной сети снабженческий аппарат даже предметы первой необходимости распределял со сбоями. Пока сохранялась опасность возвращения помещиков, крестьяне из «двух зол» (красные или белые) все же выбирали красных, но чем глуше становились выстрелы заканчивающейся гражданской войны, тем ярче вспыхивали огни крестьянских восстаний. Восстание моряков в Кронштадте, известное как Кронштадтский мятеж, в начале 1921 года и массовые крестьянские восстания в Черноземье показали совершенную политическую невозможность сохранения системы военного коммунизма.
Теперь было необходимо ответить на вопросы о направлениях восстановления и развития промышленности и об экономической системе, которая позволила бы это восстановление провести.
Политэкономическое резюме
Если идеи социалистов о «строе цивилизованных кооператоров» применить к экономике, испытывающей острую нехватку всех видов ресурсов, работа которой подчинена одной цели – победить в войне, цели, означающей, что основной объем промышленной продукции просто уничтожается на полях сражений, – то получится именно военный коммунизм 1918–1920 годов. Большевики столкнулись с ситуацией, когда военная и политическая необходимость диктуют меры, объективно усугубляющие экономический спад: неэквивалентное изъятие хлеба у крестьян; вознаграждение рабочих исходя из норм потребления, а не результатов работы; запрет частной торговли при неготовности государственного снабженческого аппарата ее заменить и тому подобное.
Необходимость централизации ресурсов диктовала необходимость централизации политической власти. Местные инициатива и самостоятельность, которые по первоначальному замыслу должны были выступать основой системы производственно-потребительских коммун, из которых состоит социалистическое общество, теперь подавлялись. Недостаток материального вознаграждения и политического участия компенсировался идеологической накачкой, пропаганда становилась самостоятельным элементом политики. Таким образом практически вынужденно формировалась централизованная система политической власти, которую потом так и не удалось децентрализовать.
Эта проблема так или иначе существовала весь период советской власти и сохраняется до сих пор: чрезмерная централизация ведет к бюрократизму и зажиму низовой инициативы; чрезмерная децентрализация ведет к распылению ресурсов, невозможности их концентрации на ключевых направлениях, местничеству вплоть до распада страны. По всей видимости, идеальный уровень централизма можно определить только эмпирическим путем.
Вероятно, наиболее неприятным «открытием» этого периода стала ведомственность. Оказалось, что ликвидация частной собственности сама по себе не приводит к тому, что работники начинают действовать исходя из общественного блага. Новые главки и наркоматы демонстрировали те же групповые – корпоративные – интересы, что и старые капиталистические фирмы. Проблема ликвидации товарного характера производства, то есть экономической обособленности производителей, чтобы они работали не на свое, а на общественное благо, оказалась для идеи советского социализма более фатальной, чем «калькуляционный аргумент» Мизеса.
Глава 4
ГОЭЛРО (план электрификации России) и создание Госплана
Дискуссия о едином плане
Стихийно сложившийся аппарат управления хозяйством периода военного коммунизма с самого начала подвергался критике за чрезмерный бюрократизм. Множественность центров принятия решений (ВЦИК; СНК; ВСНХ; СТО; Промвоенсовет; наркоматы), наличие на местах конкурирующих представителей большинства из них (местные советы; совнархозы; экономические совещания (ЭКОСО), состоявшие из уполномоченных наркоматов на местах; продовольственные комитеты Наркомпрода, Совтрудармы и так далее), сложная система снабжения главков сырьем, топливом и рабочей силой приводили к волоките, несогласованности, замыкании в себе и автономизации отдельных частей хозяйственного механизма.
Кроме того, единого хозяйственного плана просто не существовало. С одной стороны, у каждого главка был план – производственная программа. С другой, производственные программы главков не были увязаны друг с другом, возникающие дисбалансы снимались «по факту выявления». Множественность «частных» планов как раз и означала бесплановость хозяйства в целом.
Работник ВСНХ А. Кактынь писал, что органы, призванные проводить межведомственное урегулирование (комиссия использования, комиссии цен, топлива, производственная комиссия), в лучшем случае были равны по аппаратному весу согласуемым между собой инстанциям, что давало последним возможность делать все по-своему [29, C. 24].
Л. Крицман приводил не политическую, а военную причину неувязок: Брестский мир и гражданская война разрубили по-живому единый хозяйственный организм страны, к тому же размер контролируемой новой властью территории постоянно менялся, повинуясь победам и поражениям на фронтах, поэтому главки составляли и переделывали свои производственные программы ситуативно, исходя из контролируемых на настоящий момент ресурсов, а не какого-либо единого замысла.
К концу военного коммунизма явочным порядком сложились три группировки хозяйственных органов: производственная (ВСНХ, Наркомзем, отчасти НКПС и Наркомфин), потребительская (Наркомпрод, Наркомвнешторг, отдел местного хозяйства Наркомвнудела), трудовая (Наркомтруд, Наркомсобез, Наркомздрав) [29, C. 25]. Задача заключалась в том, чтобы заставить их работать согласованно. Обстановка с бюрократизацией аппарата была столь острой, что Ленин требовал тайно подготовить «террор» против расплодившихся бюрократов [49, C. 416]. Действительность входила в драматическое противоречие с его идеями периода «Государства и революции».
В апреле 1920 года состоялся IX съезд РКП(б). К съезду простой рядовой партиец С.И. Гусев выпустил брошюру, в которой сформулировал задачу догоняющего развития и принцип ведущего звена, которые съезд поддержал. Гусев писал, что для преодоления отсталости надо заимствовать и внедрять сразу самые передовые технологии, минуя промежуточные ступени, а для этого деятельность всех производств должна вестись на основе единого плана и подчиняться единой задаче. Передовой технологией тех лет была электрификация.
Съезд поручил перестроить взаимоотношения между хозяйственными органами «с целью обеспечения полного единства в проведении хозяйственного плана, утвержденного съездом партии» [50, C. 459]. Это решение дало начало дискуссии о принципах построения и реализации единого хозяйственного плана, которая шла больше года.
Со своими проектами организации управления экономикой выступили Л. Троцкий, Ю. Ларин, С. Гусев, Л. Крицман и другие политики и экономисты [51]. В основном их идеи вращались вокруг изобретения такой комбинации хозяйственных органов и такой схемы их взаимного подчинения, которые бы минимизировали бюрократизм и обеспечивали единство плановой работы. Самому характеру планов, принципам их составления уделялось относительно мало внимания. У Ленина было другое видение этого вопроса: сначала разработать хотя бы в общих чертах внутренне цельный план реконструкции хозяйства, а уже под него менять дизайн административных органов. При этом такой план должен был решить целый ряд проблем – не только хозяйственных, но и политических и идеологических. Все эти задачи с честью выполнил ГОсударственный план ЭЛектрификации РОссии, или план ГОЭЛРО.
Как план ГОЭЛРО повлиял на создание плановой экономики
Главную роль в разработке плана ГОЭЛРО сыграл Глеб Максимилианович Кржижановский, старейший соратник В.И. Ленина, с которым они начинали революционную агитацию среди рабочих Санкт-Петербурга еще до образования РСДРП. Вместе они были арестованы, вместе осуждены, вместе отбывали ссылку в Сибири, дружили домами. Кржижановский после поражения первой русской революции отошел на время от революционной деятельности (но не от большевистских взглядов) и, будучи грамотным инженером, сделал карьеру в электроэнергетике – был представителем немецкой фирмы «Сименс» в России и директором первой российской районной электростанции «Электропередача» в Москве. Кржижановский одновременно обладал знаниями в области энергетики и хозяйства страны, авторитетом в большевистской партии и уважением «старых» технических специалистов, многие из которых большевиков в целом недолюбливали.
В декабре 1919 года Ленин потребовал от Кржижановского написать статью о торфе как сырье для электростанций (Донецкий угольный бассейн и железнодорожный транспорт для доставки угля из Донбасса в Центральный промышленный район были разрушены гражданской войной) и уже 23 января, прочтя ее первый вариант, расширил задачу: теперь Кржижановскому нужно «дать сейчас» проект государственного плана электрификации. Спустя две недели, на сессии ВЦИК 2 февраля 1920 года, Ленин проводит решение о начале работ над таким планом. Для этого 11 февраля была образована Комиссия по электрификации, к работе которой Кржижановский привлек ведущие технические кадры страны.
22 декабря 1920 года в Большом театре открылся уже восьмой по счету Всероссийский съезд советов – формально высший орган власти в стране. В темном и холодном театре на сцене была установлена огромная карта России, на которой по ходу доклада Кржижановского о плане ГОЭЛРО загорались все новые и новые лампочки, так что лица делегатов, слушавших вдохновенный рассказ о преобразовании всей России на базе электрификации, в прямом смысле становились светлее и светлее, а к концу доклада буквально сияли. Съезд утвердил план ГОЭЛРО, а Ленин поставил делегатам, партии и хозяйственным органам задачу выполнить его «во что бы то ни стало».
План ГОЭЛРО стал первой в истории России долгосрочной программой социально-экономического развития страны в целом, а учитывая то, что передовые капиталистические страны на тот момент аналогичных документов по сути не имели, план ГОЭЛРО можно назвать знаковым событием и для всей глобальной экономики. Он и поныне остается самым успешным среди подобных документов, когда-либо принимавшихся в России. Все задачи, которые должен был решить ГОЭЛРО, были выполнены, большинство целевых показателей были достигнуты в срок или даже раньше срока.
В дальнейшем долгосрочные программы развития экономики СССР либо не доходили даже до стадии утверждения, либо имели «полуофициальный» статус, что позволяло их игнорировать. Успех ГОЭЛРО, особенно впечатляющий на фоне последующих попыток его повторить, связан с рядом эффективных организационных особенностей этого плана.
Во-первых, это деятельная поддержка фактического главы государства В.И. Ленина, который придал плану политическую значимость. Ленинская максима о том, что ГОЭЛРО является «второй программой партии», стала лозунгом, который тиражировался на протяжении всего советского периода (формулировка «коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны» оказалась одним из самых устойчивых советских мемов, надолго пережившим СССР), но чтобы по-настоящему ее оценить, необходимо учитывать контекст начала 1920‑х годов.
Большевики, решившись на захват власти в октябре 1917 года, рассчитывали на скорую мировую революцию, после которой страны объединились бы воедино, и более развитая часть нового бесклассового мира помогла бы экономическому развитию менее развитой, к которой относилась и Россия. Но уже к 1919 году после завершения мировой войны и краха проектов советских республик в Баварии, Венгрии и Финляндии выяснилось, что мировая революция как минимум откладывается, а гражданская война в России оказалась значительно более разрушительной, чем можно было надеяться в момент «триумфального шествия советской власти» на рубеже 1917/18 годов. Восстанавливать страну нужно было преимущественно собственными силами – к моменту завершения гражданской войны Советская Россия находилась в почти полной международной изоляции, будучи огромным «непризнанным государством». Марксисты (и большевики, и меньшевики) ясно видели в таком положении угрозу новой власти, так как политическая модель «диктатуры пролетариата» была навязана стране, по уровню экономического развития к ней не готовой. Именно поэтому основной замысел плана электрификации был сформулирован так: «выравнить (sic) фронт нашей экономики в уровень с достижениями нашего политического уклада» [52, C. 227].
Ленин, выступая в 1919 году на VIII съезде ВКП(б) и II конгрессе Коминтерна, указывал, что крестьян, в отличие от крупных капиталистов, не нужно экспроприировать – наоборот, им надо показывать преимущества кооперации и крупного производства, чтобы таким образом постепенно организовать превращение крестьян в сельскохозяйственных рабочих. Таким образом, вопрос электрификации рассматривался как вопрос политического союза рабочих и крестьян, а через него и как вопрос выживания новой власти, как необходимое условие для (будущего) построения коммунизма. На базе электрификации должна была возникнуть крупная машинная индустрия, благодаря которой на селе возникнут современные механизированные агрокомплексы, а крестьяне тоже превратятся в рабочих, только сельскохозяйственных.
Из-за этого плану электрификации придавалось совершенно исключительное значение. Достаточно отметить, что в ноябре 1920 года, за месяц до VIII Всероссийского съезда советов, на котором был утвержден план ГОЭЛРО, Ленин ездил на открытие сельской электростанции в деревню Кашино, а в октябре 1921 года счел необходимым лично присутствовать на испытании советского электроплуга как зримого воплощения идеи о развитии села посредством электрификации.
Таким образом, первым принципом советского планирования, выросшим из плана ГОЭЛРО, был упор на политические и социальные последствия технических преобразований. В послевоенные годы по мере ускорения темпов урбанизации и сокращения доли крестьян в населении СССР акцент на изменении социальной структуры в планах постепенно сошел на нет, так как, видимо, молчаливо подразумевалось, что структура советского общества уже оптимальна и специально менять ее не нужно.
Второй особенностью плана ГОЭЛРО, позднее перекочевавшей в советские пятилетки, был его явно выраженный пропагандистский характер. Ленин требовал от Кржижановского подготовить такое изложение плана, чтобы «увлечь массу рабочих и сознательных крестьян великой программой на 10–20 лет». VIII Всероссийский съезд советов, который в декабре 1920 года утвердил план ГОЭЛРО, в своем постановлении поручил правительству и профсоюзам «принять все меры к самой широкой пропаганде этого плана и к ознакомлению с ним самых широких масс города и деревни» [52, C. 216]. В дальнейшем каждая новая пятилетка также служила предметом массированной государственной пропаганды.
Третьей особенностью плана ГОЭЛРО был принцип «ведущего звена». Ленин потребовал разрабатывать не просто план электрификации, а план создания всей промышленности, необходимой для электрификации. Кржижановский на первом заседании комиссии ГОЭЛРО так пересказывал наказ Ленина: «…Он считает, что главнейшая задача – средства производства для средств производства. Нужно принять во внимание не просто само материальное оборудование, а обдумать, что необходимо иметь для его производства нам самим. Скажем так: в области торфяного производства мы закажем партию троса, одновременно мы должны подумать о заказе станков для производства троса. Просмотреть, что мешает поставить самостоятельное производство самих средств производства». План ГОЭЛРО превращался в задания для всех отраслей промышленности.
Создание Госплана
Четвертой особенностью плана ГОЭЛРО стало то, что его разработчики получили полномочия, чтобы самим его и реализовывать. Легендарный советский Госплан был образован в феврале 1921 года на основе комиссии ГОЭЛРО.
