Она стояла в проходе, и глаза её горели без света. Нет – не горели. Тлели. Как пепел, оставшийся после сожжённого дома. Лицо её было из складок, трещин, морщин – как кора дуба, что пережил тысячу зим. Волосы – как сухая степная трава, спутанные, с редкими костяными бусами, словно это не украшения, а напоминания о тех, кто глядел в неё – и не пережил.
Она не спросила, можно ли.
Она села.
Напротив меня.
Точно, как смерть. Не торопясь.
Молча.
И просто смотрела. Долго. Так долго, что я не знала – живу ли я ещё, или уже сплю, или умерла. В её взгляде не было вражды. Не было жалости. Там была только память. И приговор. Как будто она видит меня не сейчас, а всю – от рождения до конца.
Я не могла оторвать глаз. Хотела закрыться, спрятаться, исчезнуть – но не могла. Как олень, увидевший волка – и уже знающий: не убежит. А запах… О Господи, запах! Он наполз, как туман, как плесень по кладбищенским камням. Пахло глиной, в которую клали мёртвых. Пахло кровью, впитавшейся в полы старых храмов. Пахло родами, смертью, потом и медью. Запах древности. Запах тайны. Запах того, что не должно быть рядом с живыми.
И всё во мне понимало:
Это – не человек. Это – знамение.
И я – не избрана. Я – помечена.
Палец её поднялся, как будто не к моему лбу – к самой сути. Дрожа, но точно, как стрелка над компасом судьбы. Я видела, как он тянется – не торопливо, но неумолимо, с той беззвучной силой, что движет морями, корнями, с той древностью, которую не может остановить ни человек, ни бог. В этом жесте не было ни милости, ни угрозы – была только необходимость. Как восход. Как осень. Как смерть.
И вот – он коснулся. Не болью. Не жаром. Не жесткостью. Касание её было лёгким, как дыхание предков в тёплой пыли, что встаёт над прахом костей. Но в ту самую секунду, когда её палец лег на середину моего лба, – мир оборвался. Молча. Резко. Без предупреждения. Как если бы кто-то выдернул из меня весь воздух, свет и время.
Я не упала – меня будто вынули из тела, как нить из иглы, вытянули и сбросили в бездну, где не было ничего, кроме пульсирующего мрака и ветра, что воет сквозь века. Я не могла кричать, потому что голоса не было. Не могла плакать, потому что не было глаз. Я – не я. Я – бесплотное знание, сгоревшая память, заклинание, потерявшее язык.
Вокруг меня разрастался огонь – не живой, не жаркий, а огонь судьбы, что пылает в тех, кто назначен. Он охватывал степь, как проклятье, и эта степь горела не снаружи – изнутри, от самой своей сути, будто кто-то вырвал сердце земли и поджёг его. Воздух дрожал от пламени, и в этом дрожании я увидела его.
Хан.
Он стоял посреди огня, обнажённый по пояс, весь в крови – и не чьей-то, а своей. Он кричал. Не слова – звук. Дикий, звериный, невыносимый. В нём было всё: гнев, боль, любовь, предательство, расплата. Он звал меня, тянулся ко мне, но я стояла в стороне, неподвижно, и у моих ног – ребёнок. Совсем мал, в саване, в крошечном плаще, сотканном из той же ткани, что и его – ханский.
Мальчик молчал. Глядел на меня, как на солнце.
И я знала – он мой. И его. И не чей.
И из-за него – всё сгорит.
Я стояла среди пепла будущего, пепла памяти, пепла имен.
И знала: я – не спасение. Я – пламя.
Я – женщина из огня.
И он – сын бурь.
И наша встреча – не жизнь. Судьба. Суд. Кара.
И когда я очнулась – с криком, с холодом, с дыханием, рвущим грудь, – шатёр был пуст.
Только на полу лежали перо – белое, из крыла, и кость – тёмная, гладкая, как слёзы.
А бабки не было.
И, может, и не было никогда.
Они вошли молча, как входят в святилище перед казнью. Их было трое: смуглая, как земля после пожара, старая, с глазами цвета пепла, молчаливая, с лицом, будто вырезанным из берёзы; молодая – некрасивая, с тяжёлым взглядом, с руками, как у мясника, короткими и толстыми; и третья – ещё девка, но уже с таким лицом, будто всё, что с ней могли сделать – уже сделали. Ни одна не представилась. Ни одна не глянула в глаза. Только одна сказала:
– Приказ был – смотреть.
И это «смотреть» было не взглядом. Это было обыскающее, вонзающее, отнимающее. Я стояла посреди шатра, босая, в мятом, грязном платье, что давно уже не было моей одеждой, а только тряпкой, напоминающей о том, кем я была. Руки мои дрожали, но не от холода – от ярости, которую приходилось глотать.
Они подошли, как к кукле. Без слов. Без дозволения.
Разорвали ткань. Ловко, без грубости, но с тем спокойствием, что бывает только у тех, кто делает это не впервые.
Одна приподняла подбородок. Другая развела колени. Третья, та самая, молодая, взяла меня за грудь, как за животину, и я вздрогнула – не от боли, от отвращения, от желания закричать, плюнуть, ударить. Но не закричала. И не ударила. Я проклинала молча.
– Худа, но кость ровная, – сказала одна.
– Живот пуст, – добавила вторая.
– Глаза злятся, – усмехнулась третья. – Значит, не сломана.
И всё это – как про вещь. Про лошадь. Про рабыню. Не про меня.
Они говорили друг другу, как женщины, что вяжут узел или квасят капусту – с отстранённым интересом, с ритуальной усталостью, с тем равнодушием, что страшнее крика. Они трогали, щупали, осматривали. И ни одна не видела во мне человека. Только "её". Только "ту". Только товар.
– Девственно, – сказала старая, и её голос прозвучал не как утверждение, а как приговор.
После этого они не извинились, не взглянули. Просто ушли. Как приходят и уходят тени. Шепчущие, вонзающие, глумливые.
Я осталась стоять посреди шатра, обнажённая, как душа после исповеди, где никто не простил.
И всё тело моё было не телом – одной сплошной раной, не кровоточащей, но гноящейся.
Не от боли.
От стыда. От унижения. От того, что я больше не принадлежала себе – ни снаружи, ни внутри.
Я стояла – как стоИт свеча над гробом, что вот-вот опустят. Не живым телом – одним только дыханием, пустым, ломким, как стекло в мороз. Они ушли – те три женщины, с руками, как у скотников, с глазами без дна – осмотрели, обсудили, опозорили. Оставили меня – голую, как новорождённую, и мертвую, как жертву, не дождавшуюся ножа.
Я не успела прикрыться. Не успела даже вдохнуть, когда ткань полога шевельнулась, и он вошёл.
Хан.
Не громко. Не с клинком.
Он вошёл, как входит смерть, что решила тебя не торопить.
И встал в проёме – весь, как есть. Высокий, как дерево в засуху. Глаза – чёрные, плотные, как ночь без звёзд.
И он увидел меня. Всю. Сразу.
Я не прикрылась. Руки не послушались.
Как если бы я сама знала: он уже всё взял, взором, желанием, жадностью.
И он смотрел.
Долго. Молча. С похотью, в которой не было ни юности, ни страсти – одна только власть.
Как смотрят на то, что добудешь, и сломаешь, и заберёшь навек.
Не сегодня – но скоро.
И я знала это.
Каждой порой. Каждой жилкой. Каждой тенью страха, что просыпалась в крови.
Он шагнул внутрь, будто во дворец свой вошёл.
И воздух стал гуще, как перед грозой, как в бане, где не спастись дыханием.
Я всё стояла, не прикрытая, и чувствовала, как жар от его взгляда ползёт по мне, как будто он гладил – не руками, нет, – взглядом, волей, голодом.
– Ты, – сказал он. Тихо.
Но в этом «ты» было всё.
