– Это хорошо, – кивнул Семен. – И то хорошо, что ты аккурат к весенней ярмарке успел. Гости из русских градов, тех, что Орда мимо обошла, по пути в Новгород к нам заглянули. Не сегодня-завтра собирались торгови́ще зачинать – а тут еще и ты…
Мимо них нескончаемым потоком тащились телеги и повозки с товарами. Усталые волы, влекущие груженые подводы, почуяв запах сена и стойла, стали быстрее перебирать копытами.
С одной из телег спрыгнул рослый воин в ордынских кожаных доспехах, не иначе, взятых с бою. На плечах у него был наброшен сильно потертый плащ-каросс, сшитый из шкур невиданных животных. В правой руке воин держал копье с наконечником-лезвием необычной каплевидной формы, заточенным с двух сторон, в левой – небольшой круглый щит, обтянутый толстой шкурой животного, живущего далеко за Срединным морем. Рог этого зверя, который он, судя по байкам ярмарочных брехунов, таскал на носу, торчал из центра щита.
Но не только оружие воина было необычным. Его лицо под полукруглым шлемом кочевника было абсолютно черно. Как и его руки, сжимающие оружие. Воин подошел, встал на шаг позади Игната и застыл, словно статуя.
Семен опасливо покосился на странного воина.
– А это кто такой? – спросил он тихо. – Пошто личиной черен? Сажей, что ли, измазался? Или ты, прости Господи, чёрта к себе на службу взял?
Игнат рассмеялся.
– Да нет. За Срединным морем, которое Итиль-река питает, земля есть – так там все люди и ликом, и телом черны. Встретил я его на пути зело далече отселе. Ну, подсобил ему немного – он один супротив полудюжины бился. Назвался воином. Тогда еще по-нашему не разумел, знаками показывает, мол, его жизнь теперь мне принадлежит. Я ему толкую – да ладно тебе, ничего ты мне не должен. Он же – ни в какую. С тех пор от меня ни на шаг.
– Во диво-то! Чего только на свете не бывает!.. А это что такое? – вытаращил глаза Семен. – Ты, братко, в заморских странах цельное дерево прикупил? Нешто у нас своих деревьев мало? В лесу сколько хошь и бесплатно. Али забыл?
На специально построенной длинной телеге пара волов тащила длинную струганую лесину с углублением на конце. Вслед за этой телегой шли еще несколько, крытых сверху дерюгами от дождя и любопытных глаз.
– И на кой тебе такая здоровая ложка? – посмеиваясь, продолжал допытываться у брата Семен.
– То не ложка, – серьезно ответил Игнат. – То мой дар городу. Машина иноземная. Прямо через стену в ворога может камни или иные снаряды метать.
– А то у нас на стенах самострелов мало, – осуждающе покачал головой Семен, покатал на языке непривычное слово. – Ма-шина… А ты у веча спросил, нужен городу такой дар? Твоя машина места займет с две избы, а тут у нас и так развернуться негде.
– Машина разборная, – спокойно ответил Игнат. – Время придет – глядишь, пригодится.
– А глядишь, и не пригодится, – продолжал ворчать Семен. – Помяни мое слово, только зря наше общее дело в расход ввел.
– Тот расход на меня запишешь, – ровно ответил Игнат. Семен отмахнулся.
– Вот, сейчас начнем рубели считать. Ты просто в будущем дары городу поменьше размерами выбирай. Еще пара таких даров – и наши с тобой подворья в посад переносить придется.
Телеги прошли. Вслед за ними потянулись повозки, крытые слегка выцветшими от ветра и дождей тканями необычной расцветки. Рядом с повозками шагал невысокий человек в цветном халате, шитом из дорогой канчи. Его плоское лицо с раскосыми глазами было бесстрастно, словно вылеплено из желтой глины. На поясе у человека висел длинный прямой меч.
– А энтого ты не иначе как в Орде прихватил? – кивнул на человека Семен.
– Тоже нет, – ответил Игнат. – То не ордынец. То человек из страны Кара, по-нашему выходит Поднебесная.
– Я смотрю, ты с собой иноземцев со всего света собрал, – хмыкнул Семен. – Эти тоже все из-за Срединного моря?
Действительно, через город шли что повозки, что люди рядом с ними, ранее в Козельске невиданные. На голове одного из гостей были намотаны какие-то тряпки, причем намотаны плотно, на манер шапки. Другой гость на тонконогом злом жеребце был горбонос, одет в короткополую черную куртку, обшитую дорогой кольчугой, широкие штаны и сапоги с загнутыми кверху носами. На его поясе висел длинный кинжал, отделанный серебром и драгоценными камнями. Волов, впряженных в повозки, и своих молчаливых слуг погонял гость громко, гортанно и отрывисто. Ему вторили двое чернобородых соплеменников, ехавших чуть позади и одетых попроще.
– Любопытен ты шибко, братец, – рассмеялся Игнат. – Скажу лишь одно – это люди. Как и мы с тобой. Они к нам в пути пристали, так вместе и ехали всю дорогу. В городах торговали, на пропитание себе зарабатывали. И нам сподручней – чем народу больше, тем товар сохраннее что у них, что у нас. Время сам знаешь какое, на дорогах неспокойно. А пока вместе ехали, они помаленьку по-нашему разуметь стали. Особливо вон тот.
Игнат кивнул на человека в тюрбане.
– Летопись пишет, учен за морем, да и лекарь наизнатнейший. Так что после баньки да за столом сам у них все и расспросишь.
Замыкала обоз открытая телега, к которой был привязан человек. Руки его, растянутые между бортами телеги, были примотаны к железным заушинам крепкими сыромятными ремнями. Кольчуга покрывала тело человека, словно вторая кожа. Видно было, что ковалась она искусным мастером на заказ и подгонялась точно по фигуре. Грязная, местами порванная белая накидка с большим черным крестом на груди была надета поверх кольчуги и перехвачена на талии кожаным поясом. Белый мятый плащ с таким же крестом лежал на дне телеги, частично прикрывая сваленные в кучу подшлемник, двустворчатые наручи, наплечники, наколенники и кольчужные чулки той же работы, что и сама кольчуга. Похожий на мятое ведро с прорезью для глаз шлем крестоносца перекатывался у ног хозяина, погромыхивая в такт подпрыгивающей на бревенчатой мостовой телеге и порой задевая за рукоять огромного двуручного меча, валяющегося там же. Тогда громыхание становилось громче, словно в пустое ведро долбанули ухватом.
Телега скрипнула – и остановилась. Обоз въехал в город.
Отрок, стоящий на посту возле большого железного ворота, навалился на рукоять. Медленно начали сходиться тяжелые створки городских ворот. В уменьшающуюся щель между створками было видно, как поднимается на цепях бревенчатый мост через ров – дополнительная защита ворот в случае штурма.
Видимо, услышав обрывок разговора двух братьев, крестоносец поднял голову. В зеленых кошачьих глазах пленника сквозило презрение. Он взглянул на братьев, на стоящего рядом с ними чернокожего воина, перевел взгляд на идущего впереди человека в тюрбане, тряхнул роскошными золотыми кудрями, которым бы любая девка позавидовала, и сплюнул в прелую солому на дне телеги.
– Хорошая компания, – негромко проговорил он. – Грязный мавр и неверный сарацин. И с ними их друзья – куча лесных язычников.
Семен показал глазами на привязанного крестоносца:
– А это кто? Тоже, что ли, торговый человек? Больно рожа у него разбойничья.
– А это натуральный разбойник и есть, – ответил Игнат. – Их последнее время на Руси полно развелось. Слышал я, будто они к Пскову и Великому Новгороду подбираются – Орда с одной стороны, Ливонский орден – с другой.
При словах «Ливонский орден» крестоносец поднял голову. Высокомерные черты его лица исказились гримасой ненависти.
– Что ты там протявкал об Ордене, собака? – крикнул он.
На крик обернулись люди, разгружающие обоз. Воевода Федор Савельевич, было направившийся с дочерью к своему дому, остановился, повернул голову и прищурился. Настя тоже обернулась… и вдруг застыла на месте, не в силах оторвать взгляда от роскошных кудрей цвета солнца, слипшихся на виске от засохшей крови, и от благородно-надменного лица крестоносца.
Семен удивленно воззрился на пленника.
– Ишь ты, какой разговорчивый! И по нашему разумеет. Только говор у него странный, словно сам как собака гавкает… Откуда ты его взял, братко?
Игнат вновь провел рукой по вмятине на нагруднике.
– Он сам взялся. Верстах в двадцати отсюда с ватагой лихого люда. Он у них там вроде как за главного был. Навалились со всех сторон, но мои ребята не дремали, да и иноземцы подсобили. В общем, покрошили мы ту ватагу, а его все никак взять не могли – он весь в железе, и меч у него обоерукий, в две длины нашего клинка – не подойдешь.
– И как взяли? – живо поинтересовался Семен.
Игнат кивнул на здоровенного молодца, про которых в народе говорят «что поставишь что положишь». Парень был росту невысокого, но ширину плеч имел считай одинаковую с ростом. На плече молодец тащил тяжеленный дубовый ослоп, окованный тремя широкими полосами железа. На железе имелись неровные темные пятна – то ли ржавчины, то ли чьей-то засохшей крови.
– Да вон Митяй своей оглоблей приласкал по тому ведру, что крестоносец на башке носил, – и поплыл ливонский рыцарь. Тут мы его и повязали.
Семен покачал головой.
– Ну, делааа… А чего не добили? На кой он вам сдался с собой возить, кормить… Это ж какой расход! Он же поди один жрет за троих.
– Да как-то в запарке не до того было, – пожал плечами Игнат. – А потом уж после боя – куда его денешь? Резать пленного – то не по совести. И отпустить нельзя – опять шайку соберет, на дорогах разбойным делом промышлять станет. Вот и порешили до города довезти – а там уж как народ рассудит.
– Совестливый ты больно, братец, – скривился Семен Васильевич. – Ножичком бы по шее чик – и вам, и народу козельскому проще бы было. Делать людям больше нечего, как с иноземным разбойником канителиться.
Крестоносец злобно оскалился.
– Я бы с тобой, пес, точно решил все очень просто, – прорычал он. – Нож бы не понадобился. Плохо пачкать оружие о такой собака, как ты.
Семен покосился на мощные запястья крестоносца и усмехнулся.
– Бог не выдаст, рыцарь не съест. А случись нам на кулачках перехлестнуться – боюсь, подпортил бы я тебе личико-то. Всю жизнь оставшуюся морду в ведре б своем прятал.
– Развяжи мне руки, – прохрипел крестоносец. – Тогда посмотрим, чей морда надо будет прятать.
– Можно и развязать, – задумчиво проговорил Семен Васильевич. – А можно и повременить. Ежели тебя к ближайшей осине везти, так чего мучиться – развязывать, потом обратно связывать. Дать еще раз по башке Митяевой оглоблей – да и вздернуть благословясь, чтоб понапрасну время и жратву на тебя не тратить.
– На все воля божья, – прервал размышления брата Игнат. – Нельзя над пленным самосуд чинить. Вече решит, как с ним быть.
– Дак то вече еще когда соберется…
– А пока вече не соберется, пусть отец Серафим решает, куда его девать, – жестко прервал брата Игнат. – Как-никак, крест на лихоимце. Кстати, вон и батюшка идет, легок на помине.
К собравшимся степенной походкой направлялся высокий старец в черной рясе с большим медным крестом на груди. Длинная белая борода отца Серафима почти полностью закрывала крест.
Братья поклонились, священник осенил их крестным знамением.
– Приветствую тебя, сын мой, – промолвил отец Серафим, обращаясь к Игнату. – Легок ли был твой путь?
– Не сказать, что легок, батюшка, но дошли твоими молитвами, – ответил Игнат.
– Истинно так. И тебя, и твоих молодцев, Игнат, не забывал я в молитвах.
Крестоносец хрипло засмеялся. Отец Серафим внимательно посмотрел в глаза пленника, после чего вновь повернулся к Игнату.
– А что это за человек? Вроде как знак Божий на нем.
Игнат ответить не успел. Его опередил крестоносец.
– Знак Божий на нас обоих, священник! Только я служу Богу, а ты – сатане!
– Вот такой братцу ушкуйник разговорчивый попался, – сказал Семен. – Батюшка, посоветуй, что с ним делать, а? Может, прям здесь порешить – и всех делов? Чтоб руки не поганить, можно прям с телегой в Жиздру спустить? Глядишь, раки летом потолще будут, они до всякой падали сильно охочи.
Серафим отрицательно покачал головой.
– Нельзя. Тоже Божья душа, только заблудшая. Опустите его пока в поруб, пусть охолонет маленько.
– Дело говоришь, батюшка, – одобрил Игнат.
И крикнул работникам, разгружающим возы:
– А ну ка, ребятушки, возьмите божьего человека под микитки да спустите в поруб. И привяжите покрепче.
Один из работников подошел, оглядел с сомнением пленника, и, почесав затылок, изрек глубокомысленно:
– Как бы не убёг божий человек. Такому путы порвать – раз плюнуть. Пригляд за ним надобен.
– Дело говоришь, – кивнул Семен. – Скажи деду Евсею, пущщай присмотрит за ним пока. И за его барахлом тоже, чтоб не растащили ненароком. Не забыть бы воеводе сказать, как увижу, какая ворона к нам в поруб залетела.
Работник обернулся.
– Эй, парни! Тут дело такое, один не управлюсь. Ворога надо в поруб доставить.
Еще трое работников несколько нерешительно подошли к телеге. Один взял в руки двуручный меч, покачал на руке, прикидывая вес, посмотрел на крестоносца, перевел взгляд на тяжелую рукоять меча, потом снова взглянул на пленника.
– Чего уставился, деревенщина? – презрительно бросил крестоносец. – Или рыцарский меч руки оттягивает?
– Да нет, – пожал плечами мужик. – Вот прикидываю – дать тебе слегка по макушке твоим мечом, чтоб не дергался, или сам дашь себя связать?
– С мечом-то оно всяко сподручнее будет, – поддакнул другой работник. – А то не ровен час…
– Вяжите, – отрывисто бросил крестоносец. – Черт с вами.
И добавил что-то многоэтажное на непонятном лающем языке.
Бить пленника не стали. Просто, развязав ремни, сноровисто заломили локти назад, сняли с телеги и, связав руки сзади, повели через весь город к городскому порубу, прилепившемуся к дальней стене козельской крепости. Один из мужиков шел сзади, напялив на голову рыцарский шлем и неся огромный меч на плече, словно грабли. Другой тащил под мышкой тяжелый нагрудный панцирь, завернув его в белое одеяние, словно в простую тряпку.
– Ну и нам пора благословясь, – сказал Семен, плотнее запахиваясь в медвежью шубу. – Что-то ближе к вечеру холодать стало. Пошли-ка, братко, отсюда. Сегодня у нас еще дел невпроворот – банька, потом застолье. Девки уж поди пирогов напекли да медовухи бочку выкатили, как я загодя велел. А завтра поутру ярмарку устроим.
– Спасибо, брат, – кивнул Игнат. – Знаешь, чем угодить.
– А то, – хмыкнул Семен. – Мне ли не знать? Будто сам с обозами торговать не хаживал.
* * *
Серп луны был похож на кривой разрез, сделанный воровским ножом в черном пологе неба. Лишь зарождающаяся луна да костер у ворот, возле которого грелась смена ночной стражи, немного разгоняли мрак. Но этого зыбкого света было явно недостаточно для того, чтобы разбавить непроглядную черноту ночи, в которой по самые верхушки сторожевых башен утонул город.
Но человеку не нужен был свет.
Он уверенно крался вдоль глухих заборов и темных стен домов, сам похожий на потревоженную ночную тень.
В конце улицы появились два огненных пятна, словно гигантский змей-Горюн медленно полз по улице, сверкая глазами.
Человек шагнул в сторону и прижался к стене кузни, словно пытаясь врасти в нее.
Пятна света приближались. Мимо спрятавшегося, чуть не задев его сапог древком копья, прошел дружинник с товарищем. Воины держали в руках по факелу и пытались что-то рассмотреть в темноте. Но известно, что глядящий ночью на огонь видит только огонь и ничего более.
Человек поспешно отвел глаза. Если дружинник все-таки что-то рассмотрит в кромешной темноте и попытается ткнуть копьем, нужно, чтобы глаза увидели это копье, а не язык пламени, ослепляющий во тьме.
Но – повезло. Дружинники прошли мимо. Не слишком бдительная ночная стража. Да и кого им бояться в родном городе? Стены крепки и высоки, вокруг на многие версты никого, а что Орда ходит по Руси – так она нынче, по слухам, к Новгороду подбирается, а Господин Великий Новгород эвон где…
Человек еще некоторое время смотрел на удаляющиеся фигуры в островерхих шеломах, освещенные бликами неверного света факелов, пока стражу снова не поглотила ночь. Тогда он лаской метнулся через улицу, в мгновение ока взлетел на высокий забор и мягко спрыгнул внутрь двора.
Заворчал спросонья матёрый цепной пес. Человек застыл на месте.
Пёс понюхал воздух. Ничего. Знакомые дворовые запахи, да еще цветущей березой пахнет. Пёс сморщил нос, чихнул, прикрыл нос лапой и снова заснул.
Человек тихо стравил сквозь зубы перегоревший воздух. Стало быть, не зря перед походом натёр одежду березовыми почками, а лицо и руки березовым соком.
Истово перекрестившись, темная фигура осторожно возобновила движение. Шаг. Другой. Прыжок…
