– Охренел, но буду благодарен, если подвезешь.
– С чего вдруг?
– По-братски. Как майор майо… э-э… Будущего коллегу.
– Тоже мне коллега, полмента с кокардой, внутренняя служба, блин.
– Я опером буду. В отдел к себе возьмешь?
– Кого? Ха! тебя?..
Но она не рассмеялась, а снова прищурилась. Понятно, чует своего, только не бьётся у нее пока одно с другим. Ну, ничего, склеим.
– Короче, – невозмутимо проговорил я. – Поехали, по дороге расскажу.
Я встал и направился к выходу.
– Стоять! – рявкнула Кобра. – Ты куда собрался?
Я обернулся и проговорил:
– Жду тебя на парковке, Оксана Геннадьевна, – а после тихо добавил: – Ты же не стукачка… Да? Своих не сдаешь…
И вышел, а слушая, как каблуки бодро цокают за мной, еще расслышал бормотание:
– Господи… Я не верю, что это делаю…
Сказала она это тихо, но слух у меня нынешнего, что у молодого пса.
– Ладно, – уже громче проговорила женщина. – Поехали… Только в одно место сначала заскочим. Выходим из отдела по одному, встречаемся у моей машины.
Хотел спросить, какая у неё тачка, но не стал – не хватало ещё себя палить. Раз уверена, что все её авто знают – значит, машина зачетная. На улице разберусь.
Спустился на первый этаж первым. Подошёл к вертушке, приложил пластик к считывателю. Пискнуло. Прошёл дальше. Постовой – тот самый «сивуч» у входа – и ухом не повёл.
Прав был Ляцкий. Молодёжь нынче не та. Ни огонька, ни рвения. Блеск только один – на экране смартфона.
Вышел на улицу, раздумывая, по какому такому адресу Кобра меня повезет, что я ей скажу? Не знаешь ли ты, где я живу? Думал, прокачусь по городу – авось что-то и всплывёт в памяти. Как с кабинетом вышло: только на порог ОВД – и ноги сами понесли. Но город не ментовка, тут можно и часами кружить, да всё без толку. Ладно… Если ничего не вспомню – попрошу высадить где-нибудь у магазина.
А вообще, раз я молодой лейтенант, и живу, вроде, не с родителями – значит, должен обитать где-то в общаге ведомственной. Есть такая в городе, была, по крайней мере. Если что, туда двину.
Точно не с мамкой проживаю, потому как в телефоне ни одного сообщения в духе «купи хлеба» или «не забудь за квартиру заплатить». Значит, сам по себе. Это уже плюс.
На парковке машины выстроились, как на смотре: от крошечных «мини-куперов» до здоровенных джипов. Так-так. На чём же ездит Кобра? Интересно…
Тут мое внимание привлек «марковник» девяностых годов. Смотрелся в ряду, как старый солдат среди зализанных мажорчиков. «Марк 2» – цвета мокрый асфальт, движка два с половиной на двести кобыл. Кузов – девяностый, «самураем» мы его называли. Добрый аппарат из моей жизни, аж тепло стало по сердцу. У моего товарища был такой.
Подошел, потрогал капот.
– Ты тоже, брат, здесь залетный? Как и я…
Пик-пик! – прозвучала сигналка, и «Марк 2» замигал габаритами, возвещая, что двери разблокированы.
– Ты чего тут тачку гладишь? – спросила Кобра, распахивая водительскую дверь. – Фетишист, что ли? Падай.
– Нормальный аппарат, – хмыкнул я.
– А ты знаток, я смотрю, – иронично кольнула Кобра, заводя двигатель.
– Люблю мужские тачки, – кольнул я в ответ.
– С каких пор? Ах да-а… Дай угадаю, как головой ударился?
– Типа того.
Машина выехала на улицу и покатила в сторону центра.
– Так, щас в одно место заскочим, потом тебя докину, – рулила Кобра. – Морде ни слова, что я тебя видела. Но ты тоже давай, вопрос не затягивай, решай. Нарушение режима лечения дело такое – тебе больничный порежут и прогул влепят. А дальше – очередной залёт, и здравствуй, аттестационная комиссия. Пойдешь кассиром в «Пятерочку», и кто мне кофе варить будет?
– А у тебя в УГРО есть кофемашина?
– Нет. В штабе же есть, починят, наверное.
– В штабе – не канает. Значит, будешь сама растворимый мешать, я же к тебе собрался, переводиться.
Она только фыркнула в мою сторону.
– Не смешно, Яровой.
– Не смеюсь. А куда едем-то?
– Сейчас цветы купим, – майорша свернула в переулок.
– Праздник, что ли? – поинтересовался я.
– Типа того, – проговорила Кобра.
Но как-то грустно, с выдохом. Поджала губы. А я уловил – хочет выговориться, да некому.
При всём её блеске, видно сразу – одинокая. Работой живёт, сутками, без выходных.
Как так получилось, что такая женщина – и одна?
Какие тараканы у неё в голове бегают? Что гложет?
– Не хочешь – не говори, – пожал я плечами, косо глянув, как отреагирует.
Ага… проняло…
– Днюха, – ответила безрадостно женщина.
– У кого? – вскинул я бровь.
Хотя, конечно, уже догадывался. Но надо, чтоб сама сказала.
– У меня.
– Хм… Обычно именинники цветы не покупают, а наоборот. Ну, поздравляю, что ли.
– Спасибо… А цветы… это не мне.
– Ясно. Гостей звала?
– Нет.
– Почему? Можно загудеть. Где тут нормальная шашлычка?
– Это не та днюха, что в паспорте… – она прикусила губу, потом со здлостью ударила по клаксону и прокричала кому-то: – Куда прёшь, олень?! Одни, блин, олени на дорогах…
Я подождал, пока остынет, видимо, выговариваться она не привыкла, и продолжил расспросы:
– Как это? Та – не та.
– А так! – дернулась Кобра, круто выкручивая руль, и меня наклонило на дверь. – Тебе какое дело, Яровой?
– Да так… Поддержать хотел… по-братски.
Женщина помолчала, а потом проговорила:
– Это мой второй день рождения, тот день, когда я выжила, считай, заново родилась.
Руки её с аккуратными ноготками сжались на руле.
– Бандитская пуля?
– Типа того…
Мы молчали, я решил не бередить ей рану, захочет – сама расскажет. Было что-то за всей этой ее стервозностью тонкое, ранимое. Словно за оболочкой сурового майором МВД пряталась маленькая девочка.
Мы заскочили в цветочный магазин с вывеской на английском. По-русски, видать, забыли, как слово «цветы» пишется.
Кобра купила охапку роз. Огромных, алых – как мулета у тореодора. Без слов села в машину – двинули дальше.
Подъехали к старому кладбищу. Оно уже утонуло в зелени, за высоким каменным забором в историческом центре.
Здесь давно уже никого не хоронили. Даже в моё время захоронения перенесли за город. Это место стало памятником.
Хотя… не совсем так. В девяностых сюда ещё подкапывали по-тихому. Только самых важных. С нужной биографией.
– Приехали, – сообщила Кобра.
– День рождения на кладбище? – нахмурился я.
– Не все такие везучие, как я, – буркнула она, опустив взгляд.
– Я с тобой, – вылез из машины тоже.
– Я хочу побыть там одна, – сказала она тихо. – Ай!.. – вскрикнула тут же, оступившись на каблуке и уколовшись о розу.
Слизнула каплю крови с пальца.
– Давай сюда, – протянул я руки и взял цветы. – Помогу донести. Смотри под ноги. Туфли у тебя зачётные, не спорю, но плитка старая, вся в щелях.
Та отдала мне букет, перекинула через плечо сумочку и направилась к огромным кованым воротам. Вошли на территорию кладбища. Тут свой мир. Тишина мертвая, даже птички не щебечут. Оксана явно знала, куда идти, уверенно цокала по старинной тесаной брусчатке куда-то в сторону березок.
– Пришли, – выдохнула она, остановившись у невзрачной могилки с надгробием из обычного мрамора. Она терялась среди помпезности старинных склепов, ростовых статуй криминальных авторитетов, сгинувших еще в начале девяностых. Обычная такая могилка, неприметная. И за что покойный удостоился чести лежать здесь?
По памятнику сразу видно, что не блатной и не олигарх, а человек простой. Но в следующий момент я вгляделся в табличку на камне.
И ноги подкосились, я опёрся о березку. Прочитал:
Майор милиции Малютин Максим Сергеевич, дата смерти: 1-е июня 1997 года.
Мне захотелось протереть глаза. Я прочел снова, будто буквы могли притвориться другими. Это была моя могила… Там лежал я…
Я сглотнул ком, мотнул головой и выдавил:
– А… какое сегодня число?
– Первое июня, – зашмыгала носом Кобра, неловко утирая слезинки.
Даже чуть отвернулась, чтобы я не видел ее слабости.
Я снова посмотрел на неё – внимательно, будто только теперь видел в первый раз. И теперь узнал ее… ту маленькую девочку, которую спас… Дочку моего информатора Генки!
Её же Оксанкой звали… Ну точно! И машина-то её бати…
Она изменилась за эти годы… но теперь вместо матерой сотрудницы полиции я видел маленькую испуганную девочку с острыми коленками.
Так вот что ее гложет много лет…
– Помянем, – Оксана протянула мне металлическую фляжку.
Я сделал сразу три больших глотка. Даже не понял – водка это была или коньяк, все одно. Как ни старался сделать лицо кирпичом, а всё стоял ошарашенный, придавленный.
Но в следующую минуту плечи стали расправляться. Я вдохнул полной грудью. Да, она изменилась. Выросла. Потому что осталась жива.
Все не зря было.
