– Подкидного?
– Ага.
– И как всё прошло?
Зеня дёрнул плечами… получилось как-то неестественно. Дотронувшись до носа, он отвернулся к окну – в ту сторону, где как раз сидел я.
Я ошарашенно разглядывал сетчатку его глаз, его подбородок, который еле заметно подрагивал.
– Сынок, рассказывай.
Дёрнув шеей, он сложил одну ногу на другую:
– Нечего раааасссказывать. Проигрался в пууУух и прааах.
– А дальше что?
Сжав губы, Зеня на моих глазах покраснел.
– Выкладывай.
– Каааарты все потееееерял.
– Потерял? – вскинул бровь водитель.
Зеня выдохнул:
– Заааабрали.
– А можно я посмотрю?
Зеня кивнул – сначала один раз нерешительно, второй – резко.
На лобовом стекле всплыл экран – один большой, где всё прекрасно просматривалось. Я вспомнил этот день, как вчера…
По щербатому асфальту перекатывался тополиный пух. Пух был везде, покрывая скатертью каждый участок двора. На верёвках, приколотыми прищепками, развевалось хлопковое постельное бельё. Пахло порошком. Пахло пирожками из открытой форточки первого этажа. Пахло детством.
Мы, мальчишки – группкой из десяти человек, – в тени тополя сидели вокруг сколоченного из досок и ящика стола. В центр стола, укрытого клеёнкой, падали карты. Шмяк… шмяк… шмяк… Сдавали. Брали карты. Детские пальцы с грязью под ногтями тянулись к колоде.
Я сразу разглядел Зеню – он сидел в том же самом костюмчике, с краю, сгорбившись над картами. Он играл хорошо, и ему везло. А мне и остальным – нет. А когда ты проигрываешь, тебе кажется, что проигрыш распространяется и на всю жизнь. Мы не умели проигрывать. Переносили это болезненно. Особенно когда проигрываешь Зене.
Тогда один из мальчишек решил проучить его. Он подкрался сзади. В общем хоре детских голосов не слышно было, как он чиркнул спичкой, как поднёс огонёк к подушке из пуха. Но я всё видел. Я уже закончил круг и сидел на мяче сбоку, вяло попрыгивая. Я наблюдал, как оранжевый огонёк перебрался от пуха к ткани и…
Я мог предупредить. Мог остановить этого придурка! Но я струсил. Знал, что бывает, когда ты идёшь против своих. Ты становишься отщепенцем. Изгоем, кого больше не зовут на футбол. Ты – никто. Вычеркнут из дворовой жизни.
И всё-таки – я мог.
Сейчас, сидя в автобусе и наблюдая сцену, как Зеня с воплем отскакивает от стола, я понимаю, что мог это остановить.
Двое мальчишек ржут в голос…
Но недолго. Когда Зеня от шока начинает бегать и, споткнувшись, падает на землю, в перину из пуха, огонь перебирается ему на волосы.
Больше не до смеха. Все парализованы. Очарованы одной вспышкой детского зверства. Детской безразличности…
Мы слышим крики. Чувствуем запах палёных волос.
К нам бежит взрослый, на бегу снимает пиджак и укрывает им Зеню. От пиджака поднимается дымок… Мы слышим, как бедняга визжит от боли. Как дрожит его тело, спрятанное под тканью.
Я больше не прыгаю на мяче.
Я растерян. Подавлен.
И впервые столкнулся с последствиями бездействия.
Тогда я этого не знал. Этот эпизод стёрся из воспоминаний.
Камера, демонстрирующая на экране эту сцену, прошлась по детским лицам. Мы не знали, как реагировать. Плакать было стрёмно. Но внутри каждого из нас что-то умерло.
Зеню положили в больницу. У него были массовые ожоги. Его больше никто не видел.
Родители быстро продали квартиру и переехали в другое место.
Но в нас осталось это звериное чувство несправедливости. Оно спало. Скрытое под другими воспоминаниями.
Экран погас. Я посмотрел на Зеню.
Его затрясло. Он стиснул зубы. Сжал кулачки. И больше всего на свете мне хотелось, чтобы он треснул этим кулачком мне в челюсть. Мне хотелось провалиться в этом кресле. Исчезнуть… Но вместо меня исчез Зеня, оставив после себя запах жжёных волос…
Глава 11
Вот и всё.
С тех пор я не прикасался к картам.
Я заёрзал на сиденье, и что-то коснулось моего бедра. Опустив глаза, я увидел колоду карт, съехавшую веером. Сверху лежал валет черви.
Собрав карты вместе, я по старой памяти перетасовал. Руки помнят… Странное ощущение – плотный картон, маслянистость от жирных пальцев.
– Что скажешь? – подал голос водитель.
Слов не подобрать… Извиниться? Принять вину на себя?.. Но ведь виноваты и остальные ребята.
– Правда?
– М?
– Взгляни на карты.
Я перевернул их лицевой стороной – и обнаружил, что вся колода состоит только из валетов черви.
– Ответственность всегда лежит на нас. И кроется она в действии… или в бездействии.
– Это не я поджёг пух.
– Знаю…
Я поднял глаза и посмотрел в зеркало заднего вида. Но водитель, не отрываясь, смотрел на извилистую дорогу.
– Ты поступил хуже.
Два валета выпали из моих рук.
– Что?..
– Говорю: хуже.
Автобус перед поворотом сбавил скорость и резко взял вправо.
– А что я мог сделать?!
– Давай лучше поговорим о том, что ты сделал.
Я спрятал карты в коробочку и нагнулся за двумя валетами, которые никак не влезали в плотную колоду. Я крутил коробку так и эдак – но места всё не хватало.
– Ты просто решил забыть. Стереть этот эпизод из памяти.
Колода в кулаке нагрелась.
– Чёрт… И что я должен был сделать?!
– Не бежать от прошлого. Всегда помнить о последствиях. Зеня преподнёс тебе дар. Ты видел всё собственными глазами и…
Я хмыкнул, сложив руки на груди.
– Ты не согласен? – приподнял бровь водитель.
– Я был ребёнком! Что вы от меня хотите?!
– У человеческой души нет возраста. Разве ты не видел, как мальчишка, найдя выпавшего из гнезда птенца, со всем состраданием пытается ему помочь?
Я отвернулся к окну.
– Это не воспитание. Это внутренний порыв. Проявление доброты в чистом виде. Его действия – не от ума, а от сердца.
Чувствуя, как в кулаке сгибается картон, я отложил колоду на сиденье.
Это не лучший пример. Одно дело – сострадание к одному, а другое – когда придётся пойти против всех.
– О чём это говорит? – встрял водитель, напомнив, что он читает мысли.
– Не знаю… Вы мне скажите.
– О твоей трусости.
Я не ответил.
– Ваш мир полон парадоксов. Вы думаете, что геройствовать можно только в маске и плаще. Но настоящий героизм идёт отсюда… – он указал рукой вбок, вероятно, на сердце – с заднего сиденья не разглядеть. – Герой – тот, кто берёт ответственность. И делает всё, что в его силах.
– Я понял.
– Ничего ты не понял.
Стиснув зубы, я повторил:
– Понял. Что проявил слабость.
– Да?
