Я медленно сжимаю простыню, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Меня никто не будет здесь защищать. Даже он. Горин может сказать, что хочет, может смотреть так, что у меня внутри всё плавится, но в итоге я сама по себе.
Мне надо выбираться.
Мне надо выживать.
Я знаю, что Кобра не успокоится. Её снова подкупят. Или она просто захочет отыграться, потому что ненавидит меня ещё больше.
Я закрываю глаза, пытаясь вернуть холодное спокойствие, но тело всё ещё предательски гудит после этой вспышки.
Я проклинаю себя за этот момент слабости.
Больше такого не повторится.
Я выберусь.
Я выживу.
И я больше не позволю себе думать о нём.
Меня переводят ночью. Без объяснений, без предупреждений. Просто открывают дверь, кидают уставший взгляд, "С вещами на выход." Какие, к черту, вещи? Пара тряпок, кружка, да ложка, которую я берегла так, будто в этом холодном аду мне есть, что защищать.
Коридоры длинные, сквозняки тянут сыростью, воздух тяжелый, пропитанный затхлостью. Я держу осанку прямо, делаю вид, что мне не страшно. Но внутри уже холодеет – слишком уж хорошо я понимаю, что происходит. Это не ошибка, не случайность. Это то, чего добивались. Меня передают на растерзание.
Дверь открывается, и я сразу чувствую это.
Запахи. Другие. В этой камере нет чистоты, хоть какой-то стерильности, к которой я привыкла. Здесь пахнет потом, перегаром, кислым женским телом. Пахнет грязью.
Я делаю шаг внутрь.
Тишина давит, как камень на грудь. Она живая, напряжённая, глухая, будто воздух стал густым и вязким. Я чувствую, как меня изучают, не как человека, а как мясо, как добычу, которая по глупости забрела в логово хищников. Взгляды жесткие, насмешливые, они уже решили, кем я буду здесь.
– Ну здравствуй, барыня, – голос тянется лениво, растягивая каждую букву, будто смакуя сам факт, что я здесь, что я сейчас перед ними, что я их новая игрушка.
Я молчу. Я не поднимаю голову.
Мне не нужно слышать их интонации, чтобы понять – это не приветствие, это приговор.
Первая ночь – сущий ад.
Я сижу в углу, прижавшись спиной к холодной стене. Сон – это слабость. Сон – это смертный приговор.
Но они не трогают меня.
Пока.
Они играют.
Они знают, что делать, чтобы выбить из меня всё человеческое.
Шумят. Громкий смех раздаётся то в одном углу, то в другом. Кто-то водит ложкой по решётке, царапает железом по стене. Кто-то скребётся в пол, шёпотом произнося моё имя, будто бы это какая-то хищная молитва.
Они знают, что я не выдержу.
Должна не выдержать.
Второй день.
Я хочу пить.
Вода стоит на столе. Так близко.
Я медлю, но тянусь к чайнику, пальцы едва касаются холодной ручки.
И тут же чья-то грубая рука хватает его первой.
– Не положено, барыня.
Голос пустой, мёртвый.
Я поднимаю взгляд. Передо мной женщина, лицо неподвижное, без эмоций, без злобы – просто стена.
Я не спорю. Спорить – значит дать им эмоцию, дать им то, чего они хотят.
Я просто поворачиваюсь и иду обратно.
– Хорошая девочка, – смеются за спиной.
Мне хочется обернуться и врезать так, чтобы хрустнула кость.
Но я молчу.
Третий день.
Я подхожу к своей койке, хочу сесть, но замираю. Постель исчезла. Я не спрашиваю, куда. Я знаю ответ. Я сажусь прямо на холодный матрас, медленно кладу руки на колени.
Меня проверяют.
Изматывают. Давят. Медленно, методично, как удав, который не спешит убивать, а просто смотрит, как его жертва слабеет.
Но я держусь.
Я держусь, пока кто-то не делает последний удар.
– Крыса.
Они знают, как вонзить нож, не касаясь кожи.
Я поднимаю голову. Передо мной стоит одна из них, в руках – кулон. Маленький, с золотым отливом. Поднятый из-под моего матраса.
Не мой.
Подложенный.
– Крыса, – повторяет она, держа кулон за цепочку, лениво раскачивая, как палач верёвку перед казнью.
Я молчу. Но я уже чувствую, как воздух меняется. Теперь я не просто чужая. Теперь я враг. Теперь я либо сломаюсь, либо я убью их всех к чёрту.
Сижу на койке, стиснув зубы, чувствуя, как внутри все горит от злости, бессилия и усталости. "Крыса." Это слово прилипает ко мне, как грязь, которую невозможно отмыть.
Я вижу, как остальные заключенные переглядываются, кто-то ухмыляется, кто-то смотрит с откровенной ненавистью. Крыс в тюрьме не терпят.
– Что, богатенькая, решила чужое спрятать? – низкий, хриплый голос справа. Я не знаю ее имени, но знаю, что она здесь одна из "главных".
Я поднимаю глаза. Спокойно. Без страха.
– Это не мое.
– А кто же подложил? Охранники? Или тебе полковник Горин сам сюда его сунул?
От этой фразы меня бросает в жар.
Горин.
Я чувствую, как внутри сжимается все, но лицо остается спокойным. Я не позволю им это увидеть.
– Мне плевать, во что вы там себе думаете – я ничего не брала, – мой голос хриплый, осипший от жажды и недосыпа, но твердый.
– Это временно, Барыня, – ухмыляется та, что стоит напротив. – Скоро ты поймешь, где твое место.
Я не отвечаю.
Я просто смотрю.
Долго.
Холодно.
Так, что первая из них отворачивается. Это маленькая победа. Но я знаю, что долго так не протяну. Я уже на грани.
***
Дверь камеры распахивается резко, ударяясь о стену.
– Барыня, на выход.
Две охранницы заходят внутрь, одна держит дубинку наготове, вторая кивает на дверь. Я поднимаюсь с койки, спиной чувствую, как весь этот гадюшник оживляется.
– Ой-ой-ой, забирают нашу барыню! – кто-то тянет издевательски.
– Куда, Барыня? К начальнику опять? Или сразу в особняк к мамке?
За спиной раздается визгливый смех, кто-то свистит, кто-то стучит ложкой по железному каркасу койки.
– Не возвращайся, сука! – бросает мне в спину одна из тех, что первые дни издевались. – А если вернешься – мы тебя порвем!
Я не останавливаюсь.
Не поворачиваюсь.
Только внутри все горит от унижения, от злости, от понимания, насколько я все-таки здесь чужая.
Коридоры тянутся серыми кишками, шаги охранниц гулко раздаются в тишине. Меня ведут туда, где все уже решено без меня.
– Куда ведете? – спрашиваю угрюмо.
– К мамке на поклон. – отвечает охранница равнодушно.
"Мать". "Мамка". Хозяйка зоны.
Она сидит на самой широкой, мягкой койке, покрытой пледом – роскошь, доступная только ей. Вокруг нее несколько баб, но не приближенные – прислуга.
Она огромная, грузная, но в ней нет рыхлости. Сплошная тяжелая сила. Широкие плечи, мощные руки, которые легко могли бы сломать шею. Длинные светлые волосы, заплетенные в толстую косу, перекинутую через плечо. На лице шрамы – неглубокие, тонкие, оставленные, наверное, когда-то лезвием или бутылкой. Женщина, прошедшая огонь, воду и тюрьму.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
