Карина Демина "Громов: Хозяин теней – 4"

Ладно.

Это всё потом.

Потом – в нашем закутке, откуда пацана пришлось шугануть, впрочем, он только и рад был убраться. А мы вот садимся. Метелька, чумазый и злой сильнее обычного, и Филимон, который даже не пытался стянуть сало. Но и отказываться от угощения не стал.

– Тоже одного поставили? – Метелька жевал медленно. Промокшая от пота рубашка прилипла к хребту. И на лице обозначились острые скулы.

Чтоб.

Уходить.

Пока не подхватил чахотку. Или чего похуже, потому что пылища эта вокруг, пропитанная силой другого мира, тоже ни хрена не полезная.

– Не, – Филька мотнул головой. – С Кабышем. Он здоровый. Так что… ты это, с ним пойдёшь?

– А что?

– Так-то про него не спрашивали.

– А про меня?

Интересно. И с каждым слово всё интересней.

– А про тебя прям так хорошо… вчерась, ввечеру явился, ну этот, Светлый. На самом деле его иначей кличут. Мамка сказала, ну, когда они в первый раз ещё там заглянули. Вроде как ейный старый знакомец. И сказала, чтоб не вздумал ввязываться. Вот…

– Правильно сказала.

– Я и не ввязывался. Я ж не дурак. А так носят. Так чего спрашивал?

– Ну… так-то… когда ты туточки появился. Кто тебя привёл или сам ты. Или вот с кем дружбу водишь.

Эти вопросы были вполне понятны.

– Ещё, не замечал ли я за тобой чего-нибудь такого…

– Какого?

– Не знаю. Не объяснил толком.

А вот это уже настораживает. Хотя нет, вру. Не это, а вот такой горячий интерес, прям-таки почти извращённый. Одно дело прощупать или даже наблюдателя поставить, который за мной издали приглядит. И совсем другое – денег обещать. Причём по местным меркам сумма немалая. Детям у нас пять-семь рублей в месяц платят. И то считается неплохо.

А мне вон три рубля дают, чтоб только в гости заглянул.

– Про то, ладишь ли ты с машинами. Как к тебе начальство… ну и чего у вас с хозяином тогда приключилось. И так-то… то одно, то другое. Вроде так болтает-болтает, об погоде или ещё чём, и снова про тебя раз. И этак, и так. Прям извёл весь. Но рубля дал. И не велел говорить.

– А ты сказал.

– Ты ж не выдашь?

– Не выдам. И где они там будут?

– Так это… Староконюшинская три. Скажешь там, что ты на занятия. Там у них эта… школа вечерняя. Рабочая. Во!

Школа – это хорошо.

Учиться никогда не поздно.

Глава 5

Я с ужасом, ей-богу с ужасом, вижу, что о бомбах говорят больше полгода и ни одной не сделали![11 - Цитата из письма Ленина в Боевой комитет при Санкт-Петербургском комитете от 16 октября 1905 года. Сокращённый вариант. Полный цитировать не рискну.]

    Из открытого письма к молодым революционерам.

Трамвайчик полз, весело дребезжа. И весеннее солнце, будто подгадавши, что день у нас выходной, щедро делилось, что светом, что теплом. Оттого ли или же по причине выходного, но настроение у меня было приподнятым. И даже взгляд кондуктора, который держался рядом, явно подозревая нас в недобром, не раздражал. Работа такая у человека – за порядком следить. А мы с Метелькою от местной публики, пусть и не в высоких чинах пребывающей, но всяко чистой, сильно так отличаемся.

Хотя вон тоже и умылись.

И причесались.

И костюмы вытащили те, которые приличными назвать можно. Да только пыль с грязью в кожу въелась намертво.

Танька опять ругаться станет.

Трамвайчик звякнул и остановился, выпуская нас с Метелькою и солидную даму в чёрном вдовьем платье. Даму сопровождала сухопарая девица, которой Метелька успел подмигнуть. Девица сделала вид, что не заметила и отвернулась.

А хорошо.

Люблю весну. Снежок подтаял, пустив по мостовым грязные струйки воды, а от реки потянуло болотом, но всё одно люблю. Перестукивается капель, плавятся сосульки на крышах, а синицы с воробьями делят ближайший куст, возмущённо чирикая. Щурится лениво, вполглаза наблюдая за птахами, огромный чёрный кот.

Мы остановились, чтобы купить калачей у разносчика – негоже с пустыми руками.

– Опаздываете, – дверь открыл Еремей, он же пакет и забрал.

– Так, трамвай долго ждать пришлось.

Оправдывался я лениво.

А в доме пахло едой. И нормальною. Сытною, горячею, от одной мысли о которой рот наполнился слюной.

Я уже знал, что будет, потому что так бывало каждое воскресенье.

Круглый стол. Скатерть с кистями и поверх – ещё одна, кружевная и расшитая. Фарфоровые тарелки, которые появились в доме не сразу, но Татьяна заявила, что ей они нужны, а Мишка не стал возражать. Пузатая супница и что-то там ещё, чем названия не знаю.

Обед.

Как по меркам нижнего города, вполне праздничный. Авдотья, бывшая в доме и за кухарку, и за прочую прислугу, подавши на стол, откланяется. У неё тоже короткий день, более того, Татьяна порой и вовсе даёт выходной, чему Авдотья весьма даже рада. Знаю, что перед уходом она сунет Тимошке пряника и велит вести себя хорошо. А Татьяна сделает вид, что не замечает этакого нарушения режима.

Тимофей, вычесанный, приодетый, спокойно сядет за стол.

А я в очередной раз уставлюсь в его лицо, надеясь поймать признак того, что он очнётся.

Вот-вот.

Совсем уже почти.

Он же смутится и сгорбится.

И…

В общем, привычно всё.

Мишка в полосатом костюме, который сидит почти хорошо. Синее платье Татьяны. Не траурное, но почему-то навевающие мысли о трауре. И белый воротничок с белыми же манжетами нисколько не исправляет впечатления.

А белые перчатки она снимет уже потом, когда за Авдотьей закроется дверь.

– Вы с каждым разом всё сильнее меняетесь, – Мишка первым нарушает давнее устоявшееся правило: не говорить за столом о делах.

О погоде вот.

О том, что лёд на Неве ещё не вскрылся, но уже того и гляди. И что следом, конечно, подтопит. Что квартирная хозяйка снова заглядывала, проверяла порядок, но больше, конечно, со скуки. И ещё очень Татьяне сочувствует, уверяя, что отсутствие приданого для приличной девушки, конечно, обстоятельство серьёзное, но можно и без приданого личную жизнь устроить.

О котах, которых хозяйка прикармливает.

И о том, что почуявши близость весны, коты эти начали орать по ночам.

Но никогда – о делах иных.

– Миша… – Татьяна откладывает ложку.

– Тань, я с самого начала был против. А ты посмотри. Они оба похудели.

Ну да, есть такое. Но это даже не от недоедания. Растём мы. И ввысь быстрее, чем вширь.

– У Метельки глаза запали. И вот, обрати внимание, на этот лихорадочный румянец.

Мы все уставились на Метельку.

– Я щёки натёр! – он даже отодвинулся от стола.

– Ну да. Чахотка с румянца и начинается. А пыль очень даже способствует её появлению. Пыли же там хватает. Я ещё когда думал сделать маски. Одно время даже обязал носить.

– И чего?

– Ничего. Сдирали. В масках дышать тяжко.

Есть такое. Воздух в цеху спёртый. Там и машины с паром, и железо разогретое, и людей тьма. А вентиляция… скажем так, про её существование, если кто и догадывается, то не на фабрике.

– И это вопрос времени, когда они заболеют. А главное, смысла нет! – он отодвинул тарелку с недоеденым борщом. Зря. Хороший борщ. Наваристый. И густой, так, что почти кашею. – Этот план изначально был ошибочным. Их не осталось.

– Кого? – Татьяна хмурится. Ей наша работа тоже не в радость была. Она бы предпочла, чтоб мы не разделялись, а вот жили вместе, большою и дружной семьёй.

– Революционеров. Я ведь смотрел… аресты почти прекратились. И почему? Потому что арестовывать больше некого. Суды, суды и суды… кто на каторге, кто на виселице. Всё. Закончилось подполье.

– На нас вышли, – я перебил Мишку. – Не закончилось оно. Залегло отлежаться.

И за границу частью выехало. Но вернётся. Любая буря имеет обыкновение заканчиваться. Так что переждут, погодят, пока Охранное не придёт к тем же выводам, что и мой братец. А там, глядишь, притомившись от трудов праведных, и приляжет на Карпах почивать.

– Одних повесили, конечно, так другие вон готовы в строй встать.

Тем паче, что на виселицу пошли исполнители. То самое мясо, задача которого воевать и принимать удары. И не важно, за какую оно идею стоит, народной свободы и блага, или же сладкой жизни и золота.

– А те, что на каторге, то и вовсе, считай, почти дома. Вон, то письма шлют, то листовки сочиняют, то и сами ноги делают.

– Савелий, а ты уверен, что они и вправду революционеры?

– Не провокаторы? Нет, не уверен. Вовсе очень странные люди.

Нас вон от самого дома до трамвайчика вели.

Думаю, что и тут где-нибудь нарисуются.

– Это… это опасно, – Татьяна стиснула в кулачке салфетку.

Неловко так.

Перчатки она сняла, и белоснежные, фарфоровые пальцы бросались в глаза этой вот неестественной белизной.

– Но для провокаторов щедрые больно. Те больше на идею давят, а эти вон так меня видеть хотят, что прям заплатить готовы, – я дотягиваюсь до пирога. – Три рубля обещали, если на собрание приду.

– А ты?

– А я что? Сходим, поглядим… но смотри, будут и тут крутиться. Выспрашивать.

– Может… – Татьяна замирает.

– Сбежать?

Я понимаю её. Со страхом. Опасением. С нежеланием что-то менять. Эти пару месяцев передышки позволили Татьяне не только осознать случившееся и как-то смириться с потерей, но и дали ощущение призрачной нормальности нашего бытия.

Наверное, горе меняет всех.