– …в прошлый раз покупали тетради и перья с чернилами, нужно было распределить. Ещё классы обустраивали.
– В доме?
– Нет, конечно. У нас передвижная школа. Мы договариваемся с родителями и, например, один день я прихожу в один дом, там собираются дети, и я их учу грамоте. Взрослых, если захотят, тоже. Но они как-то…
– Не хотят? – Метелька заложил круга.
– Сторожатся. Почему-то многие думают, что от грамотности один вред. И скандалы, случалось, устраивали. Побить даже пытались.
– Вас?
– Симеона.
Это того второго блаженного.
– А где он?
– Его Эльжбета отправила с посланием… что-то произошло.
Ага, что-то такое, безумно важное, а ещё способное убрать третьего лишнего. Подозреваю, что и Метельку они бы выставили, да пока не сообразили как.
– …так из дома в дом и переходим. Я объясняю взрослым, что образование – это шанс на лучшую жизнь. Что нужно уметь читать и писать, что… – Светлана вздохнула.
– Не понимают?
В доме пахло табаком. И главное, запах крепкий, въевшийся в стены. Его пытались как-то перебить, распихав по углам вазы с цветами, но это не помогло. Да и от общего ощущения заброшенности не избавило. Напротив, неряшливые эти букеты, будто составленные из того, что под руку подвернулось, лишь подчёркивали тяжёлую сумрачность холла.
Пыль по углам.
Пыль на тяжёлых складках ткани, которой завесили то ли зеркала, то ли картины.
– Здесь мрачненько.
– Муж Эльжбеты погиб на каторге, – шёпотом произнесла Светлана. – Она его очень любила.
– А за что взяли?
– Стрелял в Химонова. Это губернатор…
– И как?
– Убил.
– Тогда за дело посадили.
– Как ты… – Светлана развернулась ко мне. И сколько ярости во взгляде. – Как ты можешь такое говорить?!
– Обыкновенно. Вот смотри, идёшь ты по улице, никого не трогаешь, а тут раз и выскакивает какой-нибудь идиот с револьвером. И в тебя бац-бац-бац. Насмерть. Его хватают. Судят. И отправляют на каторгу. Справедливо?
– Это другое!
– Да ну. И тут убили. И там убили.
– Ты невыносим! Идём, – она развернулась и гордо зашагала куда-то вглубь дома.
– Сав, ты чего? – шёпотом поинтересовался Метелька.
– Ничего. Так, позицию обозначил.
Я выпустил Теней, позволив им осмотреть дом. Чуется, много интересного тут.
– Нет, ну сам посуди, – это я говорил громко, поскольку ничуть не сомневался, что нас подслушивают. Может, братца этой блаженной Эльжбета и отослала, но очень сомневаюсь, что она в доме одна. – Или вот перо в бочину кто впишет. Убийство? Убийство. Совершил? Значит, виноват. А то повелось, понимаете ли, как простой человек кого пристрелит, так ему каторга, а как революционер идейный – аплодисменты и почёт[14].
Тени скользили впереди.
И у одной картины, прикрытой так же тканью, Тьма задержалась.
– Есть. Человек.
Ага, за стеной или за дыркой в стене, которую прячут. Слушает. Пускай себе. Только Метельке указал взглядом и палец прижал к губам, чтоб тот думал, когда говорить начнёт.
– Вы где там? Собираетесь помогать? – на лестнице Светлана обернулась.
– Если нужно, – я не сомневался, что обида ненадолго.
Светочка у нас из тех, кто верит искренне и со всею силой юной души. Потому именно её нам и подсунули. Фальшь ведь чуется.
Ну и ещё потому что молодая и красивая.
Молодая, красивая и убеждённая.
Идеальный вариант.
– Он ведь не за себя… он ведь за всех, – Светлана остановилась на пороге огромной и полупустой комнаты. В дальней части её выстроились стулья, частью тоже прикрытые тканью. Ковёр был сер и грязен. Окна темны, поскольку не мыли их очень и очень давно.
– А его просили? Эти вот все? Так взяли, пришли и сказали, мол, мил человек, а возьми и убей для нас… как его… губернатора?
Светланин взгляд был полон ярости.
Смешная.
– Это он решил, что для всех. И она. И ты. И все вы тут почему-то взяли и решили, что вы лучше знаете, как людям жить правильно и счастливо. А теперь от этих людей, которые и без вас вполне бы себе жили, требуете понимания и благодарности за якобы великие деяния.
– Жили?! – взвизгнула Светланка, цепляясь в огромный тюк. – Как они жили? Как живут? Ты видел?
– Видел. Вижу. Каждый день от вижу. Могу даже на экскурсию сводить, хочешь?
Она осеклась.
И вспыхнула от избытка чувств и нехватки аргументов.
– Только проблема в том, что вот это, – я указал на тюки. – Это дело хорошее. И полезное. И твои пакеты с бинтами. Они тоже нужны и очень. И фельдшерский пункт. Школы. И учебники, тетрадки… это всё правильно. А вот убивать людей – нет. Вот погиб тот губернатор? И что, кому-то от этого сильно полегчало?
– Ты… ты не понимаешь!
– Не понимаю, – ладно, хватит девчонку доставать. Не за тем пришли. – И не пойму, наверное. Так что показывай, чего помогать.
Взгляд мне достался премрачный.
Но Светлана и вправду замолчала, а потом подтянула ближайший сверток и произнесла:
– Надо разложить. Детское – отдельно, тут найдём, кому отдать. Простые платья и юбки – тоже отдельно. А вот если нарядные, там из бархата или шёлка, то мы их потом обменяем у старьёвщика на то, что попроще. Выйдет выгодно и много…
Благотворительность.
Случалось ею заниматься, потому что в определённый момент это стало и модно, и для репутации полезно. Но большею частью та моя благотворительность ограничивалась выписыванием чеков и организацией вечеров в поддержку чего-то там или спасения кого-то там. А теперь приходится копаться в пыльном и пованивающем чужом тряпье.
С другой стороны, пока я копаюсь, тени осматриваются.
Глава 7
Поэт-безумец, мистический анархист, ходящий над безднами, призывает из далей ту, что дерзнёт с ним рука об руку пройти житейский путь и познать всё. Предложение серьёзно.[15]
– Вы немногословны, – Эльжбета выгибается, одаривая Еремея многообещающим взглядом. – Люблю серьёзных мужчин. Они меня буквально завораживают…
И наклоняется.
Длинные пальцы поглаживают длинный же мундштук, из полусмокнутых губ вырывается ниточка дыма, которая повисает над кружевною скатертью.
В комнате сумрак, который стирает морщины, а вот накрашенные алым губы выделяются особенно ярко.
– Бывает, – Еремей устроился в креслице, низеньком и ажурном, прикрытом вязаною шалью.
В руке его кружечка.
В кружке чай.
На столе – самовар и больше ничего.
– Военный?
– В прошлом.
– Это чувствуется, – ноздри Эльжбеты дрогнули, а ещё я глазами Призрака увидел, как в дым этот, сигаретно-романтишный, вплетается тончайшая ниточка силы. – Военная служба всегда оставляет отпечаток. А полиция?
– В полиции не служил.
Она вытягивает руку, словно желая дотянуться до гостя, и камень на перстне вспыхивает. Артефакт, стало быть.
– Это хорошо. Не люблю полицейских. А сейчас чем занимаешься?
– Всем.
– Почему ты не хочешь говорить? Я тебе не нравлюсь?
– Не особо.
– Почему? – а вот теперь она поджимает губы и откровенно косится на камень.
– Не люблю таких.
– Каких?
– Таких, к которым нельзя повернуться спиной, – Еремей чай пить не спешит. – Что тебе от мальчишки надо?
– Мне?
– Вам, – поправляется он.
– Это вы сюда пришли.
– Можем и уйти, – он отставляет чашку.
– Какая… невежливость.
– Я человек простой. Военный, как сказала. Этим выкрутасам не обученный, – Еремей не сводит взгляда с Эльжбеты, ну и мы с Призраком тоже смотрим.
– Выпьешь?
– Нет.
– Может… что-то иное? У меня есть разные напитки. И не только напитки… на любой вкус.
– Дрянью балуешься.
– Я? Нет. Разве что иногда. Для настроения.
– Детишек подсаживаешь?
– Только тех, кто сам захочет.
– Зачем?
– Разные люди, разные желания… я лишь смотрю за домом.
Занятным домом. Вот прям даже интересно, кто её покрывает, если этим самым домом до сих пор полиция не заинтересовалась. На втором этаже протянулась череда пыльных полупустых комнат с весьма характерным содержимым. Пара печатных машинок. Станок какой-то. Листы бумаги, разбросанные по полу. И связки то ли листовок, то ли прокламаций, то ли ещё чего. Главное, плотные, обёрнутые той самой вощёной бумагой, которую на почте используют. И явно не тут, не на машинке это добро печаталось.
В другой – ящики длинные специфического виду. И оружейной смазкой несёт так, что в носу засвербело. В третьей пара типов самой разбойной наружности дрыхнут. Один на изысканном некогда диванчике, перевесивши ноги через подлокотник, и двое – прямо на полу. Причём один из парочки – полуголая девица.
