Страница 3 из 4
– В «Исландию» Миша тебя привёл?
– Ага. Сам привёл и мне же сказал спасибо. За то, что это оказалось легко.
– Так ещё бы. Миша как раз бесился, что не может водить туда толпы друзей и знакомых. Даже меня всего два раза удалось провести.
– Всё-таки, – вздохнул Самуил, – удивительно, что ты по собственному желанию не ходишь туда-сюда.
– Удивительно не это. А что я иногда там бываю. И вообще хоть где-то да есть. И теперь уже прочно. Надёжно и основательно. Не мерещусь сама себе. Спасибо тебе за это.
– Именно мне?!
– А кому же. Мощная штука ваш правдивый язык! С тех пор, как ты год назад здесь, на этом же месте сказал, что я есть во всех вариантах будущего, много чего интересного успело произойти. А с остальным как-нибудь разберёмся. Жизнь – вечная. Время есть.
– Я рад, – улыбнулся ей Самуил. – Если что, за тебя я бы умер, ни о чём не жалея, и сразу же снова родился адрэле из Лейна, чтобы было кому ещё раз за тебя умереть. Но, справедливости ради, мне тогда было очень легко говорить. Знаешь, что это значит?
– Знаю. Что ты – лось здоровенный. Оглоблей не перешибёшь. И что я тебя обожаю.
– Вообще, я имел в виду, что и без моих слов всё отлично сложилось бы. Но твоя трактовка мне нравится больше. Пожалуйста, обожай!
Юрате укоризненно покачала головой, улыбнулась, задумалась. Наконец сказала:
– Ты знаешь что? Сперва поживи подольше. Не спеши умирать.
– Ну, вообще, я так и планировал. Если уж повезло родиться Ловцом из Лейна, глупо такое на середине бросать.
– Хорошо. А потом родись в Тёнси. По идее должно получиться. С учётом того, какие страшные тысячи их сигар ты в этой жизни скурил!
– Получится, не сомневайся. У меня в ту жизнь, можно сказать, уже лежит приглашение. Как на праздничный бал.
– Вот и отлично, – заключила Юрате. – Через пару тысячелетий я тебя там найду. И вот тогда у нас с тобой всё получится. Для таких как я ничего нет лучше, чем крутить романы с весёлыми духами, точно тебе говорю.
Самуил (Шала Хан) закрыл лицо руками и долго молчал. Думал: хорошо, что я так сильно устал. И всё ещё сонный. И до сих пор чуть-чуть дерево. А то бы сейчас, чего доброго, зарыдал. Наконец сказал:
– Умеешь ты назначать свидания.
– Умею, – согласилась Юрате. – Я ещё и в ежедневник обязательно запишу.
* * *
• Что мы знаем о деревьях?
Что они могут жить одновременно в двух (или больше, если сами так захотят) разных мирах.
Пока мы читаем (и пишем) фантастику о чудесных параллельных реальностях, их обитатели живут рядом с нами. Их на этой планете, слава богу, всё ещё больше, чем нас.
• Что мы знаем о деревьях?
Что они не просто «тоже разумны», не «почти как люди», а круче. У старых деревьев сознание более развито, чем у среднего человека. И чем у не среднего. Вообще никакого сравнения нет.
• Что мы знаем о деревьях?
Что люди обращаются с ними даже хуже, чем с собой и друг с другом (куда, казалось бы, хуже, но всегда есть куда). Каждый раз, когда человек рубит дерево, он разрушает ещё один мост между собой и чудом. Чем меньше таких мостов, тем сильнее становится ад.
Ад – это (в том числе) жизнь без возможности чуда. Угадайте, что тут у нас.
Лейн, весна второго года Этера
– Её первое слово было «прости», – сказала Сарелика Та Митори. И улыбнулась так растерянно и беспомощно, словно ей не девять с хвостиком сотен, а одиннадцать лет.
– И как, простила? – спросил Ший Корай Аранах.
– Так давным-давно. В ту же ночь, когда она у меня появилась. А как могло быть иначе? Это не та проблема, которую нам с Там Кином надо срочно решать.
– Но какую-то надо? Кофе – дело хорошее. Однако вряд ли ты только ради него меня позвала.
– Мне не нравится имя.
– Ого! У девчонки уже появилось имя?
– Не знаю. Наверное, да. Она била себя в грудь кулачком и вопила: «блясаши», «блаваши». У всех детей поначалу с произношением просто беда. Но я всё равно поняла. Девчонка считает, что её зовут Бла Саваши. И я, с одной стороны, понимаю Там Кина. Это имя – его добыча. Все забывают имена, которыми нас называют в потусторонних мирах. А Там Кин запомнил. Ему было важно. Он… она это имя из своей прошлой жизни сюда сквозь смерть принесла.
– Ну так да, – подтвердил Ший Корай Аранах. – Ещё какая добыча! Ничего себе чудеса! Лично я до сих пор ни о чём подобном не слышал. Вообще никогда.
– Вот, – кивнула Сарелика Та Митори. – С одной стороны, добыча и чудо. А с другой, мне страшно так её называть. Это имя из Шигестори. Из потусторонней реальности, где люди постоянно воюют, убивают друг друга. И самого Там Кина убили там.
– Там Кин любил Шигестори, – мягко сказал Ший Корай Аранах. – Почему – я не знаю. Не понимаю. Но любил, это факт.
– Да. Я тоже не понимаю. Он и сам, по-моему, не очень-то понимал. Вроде ужас кромешный. Волосы дыбом. Там Кин среди ночи подскакивал с криком, когда ему снилось, что он в Шигестори. А потом наяву туда возвращался. По собственной воле. Потому что сам захотел. Ему казалось несправедливым, что у людей в Шигестори настолько короткая, трудная жизнь и такие прекрасные книги, которые даже читать почти некому, там мало грамотных, детей из простых семей первым делом учат не буквы складывать, а драться, прятаться и стрелять. Тиражи – сотня-две экземпляров, книги – это предметы роскоши, ими обставляют офицерские клубы и квартиры начальства, чтобы было красиво, как на старинных картинах про мирную жизнь. Только потому и существуют издательства. И офицерам не возбраняется сочинять на досуге, хобби не хуже других. И они пишут. Как они пишут! А, ну кому я рассказываю, ты же все находки Там Кина из ТХ-04 читал.
– Ещё как читал. Всегда удивлялся, сколько в этих книгах – как бы поточней сформулировать? – потустороннего вечного света. О котором эти люди-убийцы по идее не могут знать.
– Да. Там Кин говорил то же самое. Слово в слово. Он так рассуждал: мы не можем ни изменить этот мир, ни спасти оттуда писателей, но раз мы читаем их книги, значит, они жили не зря.
– Правильно рассуждал.
– Правильно. Но не в одних книгах дело. И даже не в первую очередь в них. А в любви. Там Кина туда как магнитом тянуло. Уходил в этот ад, сияя, как на свидание. И возвращался оттуда счастливым. Без Шигестори он тосковал.
– Да Ловцы вообще странные, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Хрен их поймёшь. «Ужас! Кошмар! Чудовищно! Я там всё ненавижу! Завтра опять пойду!»
– Так всё и было, – подтвердила Сарелика Та Митори. – А теперь это имя из Шигестори. Оно мне не нравится. Там Кина так называли, когда убивали. А он девчонке… себе его в новую жизнь приволок.
– Но именно это и хорошо! – воскликнул Ший Корай Аранах. – Его имя – победа. Над смертью и над забвением. Там Кин умер, но всё равно вернулся к тебе. В полной памяти, это огромная редкость. Ничего не забыл. А что не в том виде, в каком уходил – это, конечно, проблема. Но лучше уж так, чем просто уйти насовсем.
– Тоже об этом думала, – кивнула Сарелика Та Митори. – Но всё равно мне не нравилось имя. Хорошо, что тебя спросила. Ты меня убедил. Ладно, хочет быть Бла Саваши, пусть будет, всё равно же настоит на своём. Могу даже называть её «генералом». За хорошее поведение. Или наоборот, за плохое? Когда слишком громко орёт.
Лейн, весна второго года Этера
Дом Таиры Аши, начальника трамвайного депо города Лейна, стоит практически на берегу моря, через дорогу от Рыжего пляжа, названного так из-за яркого цвета песка. И в саду вокруг дома почва песчаная, по идее, не плодородная, но там всё так буйно растёт и цветёт, что соседи, спросив разрешения, водят туда знакомых, как в ботанический парк. Причём Таира Аша ничего из ряда вон выходящего для своих растений не делает, не покупает им специальные удобрения, поливает только когда спохватится, что дождя давно уже не было, зато хвалит их каждый день. С такими задатками он мог бы стать выдающимся фермером; впрочем, жизнь длинная, может и станет ещё. А пока его угодья – почти сто семьдесят километров рельсов, четыре маршрута, тридцать восемь разноцветных трамваев и старинное (тысячу лет отмечали недавно, в шестом году айна), но прекрасно оборудованное депо. Плюс двухэтажный дом бирюзового цвета буквально в ста метрах от моря и три сына, хотя он никогда не был женат. Просто Таира Аша так любит детей, что они у него появляются; мы уже говорили, что в Сообществе Девяноста Иллюзий это вполне обычное дело, а всё-таки редко случается, чтобы у ещё совсем молодого одинокого человека было аж трое детей.
Скорее всего так получилось, потому что Таира Аша вырос в большой, весёлой, шумной семье. Родители, три сестры и племянники остались в Ойше, откуда он родом. Таира Аша когда-то приехал в Лейн на полгода по программе обмена студентами, всем курсом кидали жребий, чтобы судьба сама решила, кому куда, так что Таира Аша натурально выиграл Лейн в лотерею, ну или это Лейн его выиграл, как посмотреть. Факт, что Таира Аша был сражён, потрясён, очарован и перед самым отъездом написал заявление о переводе, чтобы остаться здесь насовсем. Собственно, правильно сделал, уже сколько лет живёт в Лейне, а всё так же влюблён в его зеркальное небо, трамваи, кофейни и черешневые сады. Плохо только, что к родным на выходные не съездишь, даже не каждый год получается: Ойша – это, на минуточку, вообще другой (Третий, Шри) континент.
Старший сын появился, когда Таира Аша получил диплом инженера, поступил на работу в трамвайное депо и переехал из студенческого общежития в маленький дом за Прибрежным рынком, первое в его жизни собственное жильё. Жить в одиночку ему не особо понравилось. Он, конечно, делал что мог, подружился с соседями, звал гостей, устраивал вечеринки, но это, во-первых, получалось не ежедневно, а во-вторых, всё равно немного не то. Таира Аша маялся, скучал по родне, вспоминал, как весело было в родительском доме, где постоянно крутились племянники и их дворовые друзья. Думал: где дети, там праздник, без перерывов, всегда. Поэтому, обнаружив в своей спальне новорожденного мальчишку, даже не удивился: сам понимал, что именно о чём-то таком и мечтал.
/На этом месте у меня (писателя из ТХ-19) возникает проблема. По идее, надо бы рассказать, как Таира Аша был счастлив, когда в его доме появился мальчишка (и ведь действительно был). Но чтобы в это поверить, мне надо родиться в Сообществе Девяноста Иллюзий, а прошлую жизнь забыть. С точки зрения человека из ТХ-19, бедняга катастрофически влип. Вдруг на тебя не пойми откуда свалился младенец, с которым придётся возиться, а ты – ещё совсем юный, вчерашний студент, обожаешь свою работу, вечеринки, большие компании, путешествовать, выбирая цель наугад; у тебя пока было всего три коротких романа, и вот прямо сейчас тебе страшно нравятся бывшая однокурсница Сана Халали и новый бариста из кофейни «Сложение» (а ты им – совершенно не факт). Какой может быть ребёнок, куда это счастье девать?! Мне вообще очень трудно писать про Таиру Ашу, всё время кажется, будто я вру (нет, не вру). Так и тянет бросить на середине, просто выкинуть эту главу, благо она не особо нужна для того, что тут у нас вместо сюжета. Но бросить – это и означает соврать. Если уж берёшься рассказывать о жителях Сообщества Девяноста Иллюзий, недостаточно теоретически рассуждать, что они только с виду как люди, а на самом деле совершенно другие, и жизнь у них иначе устроена, и проблемы не похожи на наши, и ценности, вообще всё не так, как мы себе представляем. Обязательно надо наглядно, на конкретных примерах эти отличия показать./
В отличие от меня, Таира Аша не парился. Он-то родился и вырос в Сообществе Девяноста Иллюзий, поэтому знал, что ради ребёнка ему не придётся поставить крест на работе, поездках, романах, вечеринках и всех остальных увлечениях. Так вопрос вообще не стоял. Всех забот – ходить в специальную лавку за едой для младенцев и местным аналогом памперсов, иногда отвозить малыша в детский сад. А всё остальное – не заботы, а радость, жизнь, умноженная на два.
Он таскал сына на работу и в гости, знакомил с друзьями, брал с собой в путешествия, читал ему вслух многотомную «Историю изобретений» (а волшебные сказки из потусторонних реальностей, которые любят все дети, мальчишка сам потом прочитал). Когда сын немного подрос, с ним стало ещё интересней. Можно вместе собирать конструкторы, клеить модели, раскрашивать стены, вспоминать любимые игры детства и новые сочинять. Теперь сын уже совсем взрослый, учится на авиационном факультете Политехнического и заранее предвкушает, как однажды прокатит отца в своём самолёте. Вот это будет событие! Таира Аша, так получилось, в самолётах ещё никогда не летал.
Средний сын появился, когда старший стал ходить в школу, обзавёлся друзьями, целыми днями где-то с ними носился, дома почти не показывался, и Таира Аша опять заскучал, хотя работы было по горло. В Лейне тогда как раз запускали Красный трамвайный маршрут, Таира Аша был ответственным за новое расписание всего городского транспорта и целыми днями разъезжал на трамваях с младенцем за пазухой. Тот так полюбил кататься, что потом ещё долго без вечерней поездки по круговому маршруту, как другие дети без колыбельной, не засыпал. Сейчас он уже в пятом классе, запоем читает книги о путешествиях и мечтает стать машинистом поезда дальнего следования. Самого дальнего! Чтобы везде побывать.
А младший сын появился совсем недавно, в прошлом году весной; в глубине души Таира Аша уверен, что главная причина его появления – новый дом. Такой огромный по сравнению с прежним, что, переехав, Таира Аша даже слегка растерялся: ну и как, интересно, мы его обживём? Нам бы сюда, – прикидывал он, – ещё пару-тройку мальчишек, с девочкой я не справлюсь, всем известно, что девчонки – хулиганьё.
Но когда в середине первой весны Таира Аша нашёл на пороге дома новорожденного мальчишку, он здорово удивился. Он всего полгода назад вступил в должность начальника трамвайного депо Лейна и был так занят работой, что всерьёз мечтать о детях не мог. А сын, такой молодец, всё равно появился! Может быть, – думал Таира Аша, – ребёнка хотели мой дом и сад?
В любом случае Таира Аша был ему рад. Отличный мальчишка! А что времени на него сейчас не хватает – ну, ничего не поделаешь. Главное, что хватает любви.
Иногда он брал сына с собой на работу, или относил на полдня в детский сад, но чаще просто вызывал к нему няню. Сочувствовал младшему: скучно быть сыном начальника! Ни тебе вечеринок, ни путешествий на край света с палаткой, даже в трамвае катают не каждый день. Обещал ему: ничего, скоро возьму долгий отпуск, поплывём на большом корабле аж в Ойшу, на другой континент. А потом твой старший брат станет лётчиком, будем летать с ним на самолёте. Найдёшь чем в школе друзьям похвастаться! А пока не грусти.
Впрочем, мальчишка и так не грустил. Ему нравились братья и няня, отец и трамваи, одиночество и компания, спальня и сад. Ему, похоже, вообще всё нравилось. Он никогда не плакал, не кричал, даже не кривился от недовольства, зато улыбался часто, по всякому поводу, всем взрослым и детям подряд. Няня, женщина опытная, однажды сказала: наверное, прежняя жизнь была у него тяжёлая, то-то он так всему рад. Таира Аша втайне надеялся, что она ошибается. Потому что любил сына всего целиком, вместе со всеми прежними жизнями и хотел, чтобы они тоже были счастливыми, мало ли что закончились, неважно, помнит он их или нет.
Лейн, весна второго года Этера
В детском саду на улице Дивной сегодня только двое детей. Мальчишка сидит в удобной коляске, девчонка качается в гамаке.
Девчонка молчит и думает: я хотела, чтобы мы сегодня остались в саду вдвоём. И всё получилось! Здесь никого больше нет.
Мальчишка молчит: так ещё бы не получилось! Всё всегда выходит по-твоему. Ты крутая. А зачем тебе надо, чтобы здесь никого больше не было? Хочешь открыть мне великую тайну? Рассказать какой-то секрет?
Девчонка молчит: да не то чтобы тайну. Просто хотелось на прощание спокойно поговорить.
Мальчишка молчит (орёт): почему «на прощание»?! Мы что, больше никогда не увидимся? Я бы сейчас заплакал, только не знаю, как.
Девчонка молчит (сочувственно): может, ещё научишься. Плакать здорово, сразу становится легче, по крайней мере, так говорят. А мы с тобой обязательно встретимся. Просто не здесь. Я выросла, больше не приду в этот сад.
Мальчишка молчит (удивляется): как это – выросла? Вроде взрослые люди иначе выглядят. Они высокие и умеют ходить.
Девчонка молчит (смеётся): с ходьбой пока и правда проблема. Зато я уже начала говорить. Но ничего не забыла. Как и хотела. А ты? Тоже хочешь помнить про Шигестори? Как мы там жили, как нас убили, и как мы здорово вместе здесь родились?
Мальчишка молчит: сам не знаю. Трудно выбрать. Невозможно решить. Я бы хотел всё забыть. Но не навсегда, а на время. Чтобы побыть простым беззаботным весёлым мальчишкой, который не помнит, как сам убивал и как его убивали. Не знает, какая бывает страшная жизнь. Вырасти, стать человеком из Лейна, таким как папа и братья, как няня, как все. Делать, что нравится. Смеяться, когда мне весело. Без страха просить, чего хочется. Говорить о любви тем, кого я люблю. Плакать, когда мне плохо, а не молчать, каменея от боли, потому что нас в Шигестори с малолетства учат терпеть. Да, я хочу всё забыть! Но потом обязательно вспомнить. Чтобы сделать счастливым того человека, которым я прежде был.
Девчонка молчит: понимаю. На твоём месте я бы, наверное, тоже так захотела. Ладно, сделаем, не вопрос.
Мальчишка молчит (кричит): что мы сделаем? Будет, как я хочу? Я всё забуду, а потом снова вспомню? Это можно? Но как?!
Девчонка молчит: в этой жизни я адрэле великой силы. Как я скажу, так и будет. Адрэле словами творят чудеса. Ты забудешь про Шигестори. Не надо ребёнку такое помнить. И в юности тоже, пожалуй, не стоит, ты прав. А потом я тебя разыщу. Ты увидишь меня и всё сразу вспомнишь. Но это случится ещё не скоро, лет через пятьдесят.
Мальчишка молчит: лучше раньше, в пятьдесят мы с тобой уже будем старые.
– Да ну что ты! – молчит (и смеётся) девчонка. – Не будем. В Лейне люди долго живут. Когда мы с тобой познакомились, мне было почти девяносто. На старика я не очень-то был похож.
– Девяносто, – потрясённо молчит мальчишка. – Я был уверен, ты младше меня лет на десять – пятнадцать. А тебе было почти девяносто! Нет слов.
Девчонка молчит: вот именно. Так что в пятьдесят ты будешь ещё совсем молодой. По-хорошему, надо бы дать тебе спокойно дожить до сотни, а уже потом устраивать встречу бывших фронтовиков. Но за сто лет я успею слишком сильно соскучиться. Пятьдесят ещё как-нибудь потерплю.
Мальчишка молчит: ты самый лучший друг в мире. И великий волшебник. Не понимаю, откуда ты такой взялся. И почему решил со мной подружиться. Как же мне повезло!
Девчонка молчит: просто я был Ловцом книг из Лейна. А ты – мой любимый писатель. Если бы других вовсе не было, или они писали сплошное фуфло, я бы продолжал ходить в Шигестори за книгами ради тебя одного.
Мальчишка молчит: а я свои книги уже не помню. Только сам факт, что писал.
Девчонка молчит: вот и хорошо, что не помнишь, детям такое нельзя.
* * *
– Вчера мальчишка сказал мне: «папа», – похвастался Таира Аша Лае Мегони, няне, с которой оставлял сына в те дни, когда на работе случался завал. – Я пришёл за ним в сад, вроде было ещё не поздно, но он там сидел один. Увидел меня, засмеялся и крикнул: «Папа». А потом ка-а-ак заплакал! Впервые с тех пор, как у меня появился. И почти целый час рыдал, да так громко, словно решил сразу за весь год рассчитаться, сто пропущенных плачей в один вместить. Я раз десять ему сказал: «Ты здоров, у тебя ничего не болит», – но это вообще не подействовало; думаю, он и так был здоров. Успокоился только дома, да и то, по-моему, просто потому что устал. От ужина отказался, зато почти двенадцать часов проспал. А с утра снова весёлый и всем довольный, как был всегда. Но я теперь беспокоюсь. Взял бы мальчишку с собой, но день, как назло, предстоит очень хлопотный. Если он снова расплачется, обязательно мне позвони.
– Всё будет в порядке, – ответила Лая Мегони. – Не переживай. Многие дети плачут после того, как впервые заговорят. Всё-таки переломный момент. Трудный и очень важный. С первым сказанным словом заканчивается младенчество. И начинается настоящая жизнь.
– Мои старшие вроде не плакали, когда начали говорить, – неуверенно сказал Таира Аша. Нахмурился, вспоминая: – Хотя, может, и плакали, просто не так бурно. И уж точно не в первый раз. Поэтому я не обратил внимания. А младший раньше никогда не ревел.
– Потому что не умел. А теперь научился, – улыбнулась Лая Мегони. – Скажем за это спасибо его доброй судьбе. Вряд ли у твоего сына будет много поводов плакать. Но всё равно лучше уметь, чем не уметь.
* * *
• Что мы знаем о сюжете?
Что настоящий сюжет этой книги – то, что происходит с читателем, пока он её читает. И всё, что с ним случится потом.
Вильнюс, никогда
Мирка (Миша, Анн Хари, но в тот момент только Мирка, потому что он рисовал) услышал, как хлопнула дверь, и замер; впору было схватиться за сердце, да руки грязные, он как раз краску пальцами по холсту растирал. Этот звук был событием из той невозможной жизни, когда в любое время мог зайти кто-нибудь из друзей, просто потому что шёл мимо и страшно соскучился. Целых два дня не виделись, ужас, ты куда вообще подевался, эй!
Это что же, я сам не заметил, как всё получилось? И мы снова есть? Сбылись настолько, что ходим друг к другу в гости? И меня уже так заждались в «Исландии», что послали гонца? Пожалуйста, господи, пусть так и будет, – думал Мирка (Миша, Анн Хари; он, конечно, Ловец книг из Лейна, но, когда подолгу говоришь на одном из языков ТХ-19, в твоих мыслях как-то сам собой появляется всемогущий адресат по имени Господи, хотя ты человек образованный и знаешь, что на самом деле всё во Вселенной устроено гораздо сложней).
Он не верил, что такое возможно, но немножко всё-таки верил, потому что иногда здесь случались странные вещи, почти (не почти!) чудеса. Меньше, чем твёрдое обещание, но больше, чем просто фантазии о возвращении прежних весёлых времён. Митя всё чаще объявлялся в своей кофейне и был растерянный, сонный, зато настоящий, живой. Иногда за стеной в соседней квартире работало радио, какой-то музыкальный канал. Вечная тёплая осень внезапно сменилась холодным душистым маем, а потом начался то ли поздний август, то ли ранний сентябрь. Булки в соседней пекарне, прежде почти горячие, понемногу начали остывать. И под кастрюлей с глинтвейном в «Исландии» уже приходилось каждый раз разжигать плиту. Несколько раз Миша видел с балкона прохожих – женщин, державшихся за руки, мальчишку с собакой, похожей на волка, нарядную даму в широкополой шляпе, бородатого чувака с забавной подпрыгивающей походкой, явно влюблённую пару, укутанную в одно на двоих пальто. Правда, никто из прохожих не оборачивался, когда Миша их окликал, но тут сам виноват, надо было не деликатно бормотать «добрый вечер» с балкона, а орать во весь голос, выскакивать и догонять. Но на это Миша пока не решался. Думал: если они всего лишь видения, мне об этом лучше не знать.
Словом, Миша ни во что такое не верил, но всё равно успел загадать (для этого верить не обязательно): вот бы это был Лех, которого не хватает так сильно, словно он не человек, а рука. Или Принцесса, она такая умная и спокойная, что рядом с ней как-то сразу сам начинаешь ясно мыслить и рассуждать. Или Томка, оптимист, каких мало, с Томкой любой апокалипсис – ерунда. Или… – дальше он не успел придумать, кто ещё может (должен! обязан!) к нему зайти, потому что в комнату вошёл незнакомец, темнокожий, светловолосый, по-мальчишески тонкий, такой красивый, что завидно, хотя, по идее, когда в тебе умирает ещё не родившаяся надежда, не до чужой красоты.
– Ну ничего себе! – воскликнул гость. – Ты тот самый художник? У которого подпись похожа на латинскую букву «k»? Вот это номер! А мне говорили, вы все тут так крепко спите, что вас, считай, почти нет.
– А! – наконец сообразил Миша. – Так ты тот самый эль-ютоканский искусствовед, который спёр у меня почти все картины? Это ты молодец.
– Всего половину, – возразил незнакомец. – На самом деле, я не грабитель…
– Да знаю, – улыбнулся Миша (Анн Хари). – Юрате мне рассказала. И что у вас в музее сейчас готовится наша выставка «Вильнюс, Земля, никогда». Это же правда? Она не ошиблась? Правильно тебя поняла?
Гость нахмурился.
