Мари Милас "Огненное сердце (The Fiery Heart)"

Люк хрипит от смеха.

– Ты настолько стар, что не можешь кого-нибудь подцепить, не используя свои шерифские штучки? Учись, пенсия. – Он разворачивается к девушкам позади нас и сверкает коронной улыбкой Саммерсов. – Твои родители случайно не боги? – обращается к одной из них.

Девушка смотрит на него, как на больного.

Я скрываю смех, потирая заросший щетиной подбородок. Мне не мешало бы подровнять бороду и подстричься. Вьющиеся кончики волос уже давно выглядывают из бейсболки и прикрывают уши.

– Ну же? – Люк все еще улыбается, и стоит сказать, что эти ямочки, даже несмотря на его идиотские реплики, реально работают. Уголок губ блондинки перед ним дергается.

– Нет, – тихо отвечает она, выдыхая белое облако пара из-за крепкого мороза.

Люк наклоняется к ней. Ее щеки заливает краска, когда он шепчет:

– Это хорошо, ведь твоя красота наводит на грешные мысли.

Нил держится за бок, сдерживая хохот. А Марк дергает нашего брата-идиота к себе и бормочет:

– Не обращайте на него внимания, его часто роняли в детстве.

Люк смеется и толкает Марка.

– Ты такой зануда.

Мы проходим в бар, залитый приглушенным теплым светом. Небольшие столы из грубо обработанного темно-коричневого дерева хаотично расставлены по всему пространству. Мой взгляд падает на небольшую сцену в дальней части помещения. На нее направлены тонкие лучи софитов. Их цвет меняется от белого к нежно-голубому, а затем к темно-синему. Барная стойка в виде большого среза дерева тянется по левой стороне, рядом с ней стоит ряд стульев, обтянутых гладкой коричневой кожей, с ножками в виде оленьих рогов.

Нас провожают к нашему столику, и я спрашиваю у Нила:

– Что это за место? Я знаю все бары в Миссуле, но тут впервые.

– Он открылся в начале осени, ты… – Он закашливается и переключает внимание на меню, чтобы выбрать себе пиво.

Да, я знал все бары Миссулы, потому что давно не связывался с девушками Флэйминга, предпочитая случайные связи в городе. Мы с моим лучшим другом Гарри выбирались куда-то каждую неделю и знали все заведения как свои пять пальцев. Это было до того, как мой мир перевернулся с ног на голову, а его и вовсе замер.

– Так и почему мы не могли пойти в «Пей или уходи». – Марк еще сильнее хмурит свое итак вечно хмурое лицо.

– Возможно, потому что Мередит не одобрила бы стриптизерш? – усмехается Люк, крутя в руках подставку под пиво.

– У нас и здесь не будет стриптизерш, угомонись уже. – Марк пинает его под столом.

– Да, иначе Лили накажет Марка и запрет его в загоне с Пушинкой.

Как только слова вырываются из моего рта, у меня скручивает живот. Боже, Пушинка всего лишь коза. Просто коза, которая чуть не оборвала две жизни.

Я скрываю жжение и пульсирующую боль в голове за яркой улыбкой, адресованной Марку.

Его хмурый лоб разглаживается, а тень улыбки смягчает черты лица, как и всегда бывает, когда он думает о своей будущей жене, являющейся огромным счастливым розовым шаром.

– Да, она определенно это сделает.

– Мы не могли пойти в «Пей или уходи», потому что это единственный бар Флэйминга, и Мередит с нашего детства работает там официанткой.

Правда, эта женщина приносила нам молочные коктейли, когда родители брали нас с собой, а теперь наливает пиво.

– И что? – все еще не понимает Марк.

Мой брат ненавидит перемены. Он любит, чтобы все было понятно, практично и удобно. И желательно, чтобы так было на протяжении столетий.

– Если ты хочешь праздновать свой мальчишник по соседству с юбилеем нашей учительницы из начальной школы, то вперед, мы можем вернуться.

– Сколько лет исполнилось миссис Абрамс?

Нил потирает висок.

– Сто пять?

Марк пропускает смешок и взмахивает рукой.

– Ладно, ладно, я понял.

– Ну а если серьезно, то здесь обещают какую-то классную шоу-программу. Должно быть интересно.

– Я просто надеюсь, что это не какой-нибудь вечер монополии для пенсионеров, – вздыхает Люк, зевая.

К нам подходит официантка, и мы делаем заказ. Люк чуть ли не до посинения спорит с Марком, что ему уже можно пиво.

– Вы с Томасом напивались, когда вам было меньше лет, чем мне! – злится он. – Я помню, как вы в пьяном угаре катались на коровах, а потом папа бегал за вами с ремнем.

Марк пригвождает его взглядом к месту.

– Это другое.

Я пытаюсь держать максимально серьезное лицо, хотя меня пробирает смех от воспоминаний об этом случае. Гарри тогда тоже был с нами и выступал в роли судьи. Я победил.

– Это были не коровы, а мулы. Поэтому да, это совсем другое.

В конце концов они договариваются на один бокал. Потом этот маленький засранец проворачивает то же самое со мной, и в итоге спустя пятнадцать минут перед ним стоят две пинты пива.

– Он обвел вас вокруг пальца, – улыбается Нил.

– Наша сестра обводит тебя вокруг пальца каждый день, но мы об этом молчим, – говорим мы с братьями в унисон, а затем понимающе ухмыляемся друг другу.

У нас может быть разница в годы, но в нас одна кровь. Мы настолько разные по характеру, что нашей маме нужно поставить памятник при жизни, но, в то же время, между нами есть связь, которую я чувствую каждой своей костью.

Для меня нет ничего важнее семьи. Я бы закрыл грудью каждого с фамилией Саммерс.

Мерцание света на сцене привлекает мой взгляд.

Софиты скользят по всему помещению, ослепляя, и окрашивают все в синий цвет. На мгновение зал погружается в темноту, а затем с резкой вспышкой вновь заливается светом. Самый яркий белый луч направлен на середину сцены, где теперь появилась девушка. Она сидит на высоком барном стуле спиной к зрителю.

Ее иссиня-черные длинные волосы легкими волнами разбросаны по спине. Мои глаза рассматривают ее тело, отмечая хрупкое телосложение. Кончики волос, словно занавес, скрывающий ее ото всех, достигают оголенной поясницы и небольшой спинки стула, прячущей изгиб ягодиц.

Свет меняется на темно-синий, и девушка начинает петь. Она протягивает слово глубоким голосом, пробирающим до мурашек.

Я выпрямляюсь.

У меня такое ощущение, что с помощью одной ноты она ухватилась за мое сердце.

Она продолжает петь и брать аккорды на гитаре, очертания которой видны все сильнее, потому что стул начинает вращаться, открывая взору зрителя все больше деталей.

Меланхоличная мелодия сливается в странном томном танце с ее невероятным голосом, отдающим хрипотцой. Тоска и грубое отчаяние пропитывают каждую строчку, слетающую с губ. Эти эмоции бьют меня в грудь с такой силой, что вызывают онемение, но в то же время – жар, который растапливает орган, переставший нормально биться еще осенью. Вместо льда сердце покрывается инеем.

Когда девушка поворачивается к нам лицом, вдох застревает у меня в груди.

Она обнаженная.

Ее прикрывает лишь гитара, струны которой она перебирает с такой нежностью, словно прикасается к хрусталю. Свет играет на гладкой коже плеч, изгибе груди и длинных ногах, закинутых одна на другую.

– Вот черт, – вырывается из Нила. Он первый приходит в себя.

Люк довольно усмехается.

– Ура, я знал, что в итоге этот вечер придется мне по душе.

– Нил, выбирай, когда я тебя придушу: прямо сейчас или дождемся конца этого «классного» шоу? – чуть ли не рычит Марк.

А я все еще не могу вспомнить, как говорить, потому что во мне проигрывается каждая нота, каждое слово, которое дарит зрителю эта незнакомка. Моя ладонь накрывает сердце, ведь еще немного – и оно пробьет грудь так же сильно, как она бьет по струнам во время эмоционального припева.

Я встаю со своего места и двигаюсь к сцене, ведомый каким-то притяжением или заклинанием.

Кто она? Сирена?

Если так, то я не виню глупых моряков, которые попадали в сети таких женщин. Ведь я сам готов пасть.

Больше всего на свете мне хочется увидеть ее лицо, скрытое маской в виде узора снежинки. Когда я оказываюсь напротив сцены, она распахивает глаза, будто почувствовав, что за ней слишком пристально наблюдают.

Я стою недостаточно близко, но даже отсюда могу увидеть, как под изгибом гитары грудная клетка девушки начинает вздыматься быстрее. Ее слегка смуглая кожа отливает золотом под софитом. Она прекрасна.

Прекрасна, как драгоценный камень, сияющий в лучах солнца.

Ее глаза, похожие на темные омуты, встречаются с моим взглядом.

И, клянусь, мои колени почти не подкашиваются.

Она путается в словах и берет неверный аккорд, продолжая непрерывно смотреть на меня. Почему теперь она не кажется мне незнакомкой? Это глупо, я бы запомнил этот голос, если бы хоть раз услышал его. Я бы запомнил эту девушку, так ведь?

Когда выступление заканчивается, она вновь разворачивается спиной к зрителю. Ее плечи опускаются и поднимаются в быстром темпе, будто она пытается отдышаться. Свет начинает медленно затухать, а я снова скольжу глазами по изящному телу, останавливаясь на обнаженной спине.

Когда бар погружается в темноту, давая ей время покинуть сцену, я закрываю глаза и запечатлеваю в памяти родинку в виде сердца на левой стороне ее поясницы.

Пока мое собственное сердце объято огнем.

Глава 1

Томас

Я смотрю в кроссворд под названием «Уморительное ранчо» вот уже больше часа. И мы с Гарри все еще не можем разгадать слово по вертикали из шести букв.

– Здесь написано, что это уровень для детей шести лет. Мы что, настолько тупые?

Он ничего не отвечает – как всегда. Поэтому я продолжаю ломать голову над этим проклятым словом.

– «Самый медленный на ранчо…», – Я постукиваю карандашом по губам. – Тут еще после драматичного многоточия сказано: «И это не трактор». Какой идиот это придумал? Начнем с того, что трактор не такой уж и медленный. А закончим тем, что…

Пикающий звук на кардиомониторе становится быстрее, а затем снова приходит в норму.

– Хорошо, понял, тебе тоже надоело это «уморительное ранчо». Ни черта оно не уморительное.

Я отбрасываю кроссворд на стол и откидываюсь на спинку кресла, вытягивая затекшие ноги.

– Может, мне стоит принести сюда матрац? Или что-то вроде раскладушки? – Я бросаю задумчивый взгляд на Гарри, словно он может увидеть меня.

Но нет. Его глаза по-прежнему закрыты. Он по-прежнему не шевелится. Его лицо такое бледное, что темно-рыжие волосы, отливающие медью, кажутся слишком яркими.

– Ты бы мог хотя бы дернуть носом.

Я щелкаю его по большому пальцу на исхудавшей руке. Гарри – крупный мужчина, но месяцы комы словно высосали из него все силы, сделали слишком хрупким. Врач сказал, что его организм начал использовать мышечную массу в качестве источника энергии.

– Знаешь, наверное, стоит поблагодарить Марка за его изнуряющие тренировки и миллиард берпи. Твои мышцы сейчас оказывают тебе большую услугу.

Как скоро я сойду с ума, если продолжу разговаривать с человеком, который не хочет открывать свои чертовы глаза и отвечать мне?

Идет сотый день. Круглая дата, выходит. Но кто считает? Я.

Я считаю. Потому что ненавижу каждый день, который мой лучший друг проводит в коме, в то время как я имею возможность нормально проживать каждый из них.

Вероятно, это мое наказание.

Наказание за то, что я подвел свою команду, не смог правильно отдавать приказы, и поэтому Гарри решил спасти гребаную козу.

В сентябре я остался за капитана нашей пожарной части, потому что Марк был вынужден вернуть домой свою девушку, решившую телепортироваться обратно в Англию.