Риит-кво, то и дело поглядывая на учителя в конце лектория, принялся декламировать подопечным притчу о Близнецах-Драконах Хаоса. Ота знал эту историю, а потому мало-помалу отвлекся. За узким стрельчатым окном на ветке сидела ворона. Этот вид напоминал Оте о чем-то смутно знакомом.
– Кто из богов усмиряет духов воды? – резко спросил Риит-кво.
Ота собрался и выпрямил спину. Риит-кво указал на плотного паренька в задних рядах.
– Оладак-странник! – ответил тот, принимая позу благодарности учителю.
– А почему духов, которые не пожелали сражаться ни на стороне богов, ни против них, ввергли в последний круг ада, глубже, чем приспешников Хаоса? – Риит-кво указал на другого ученика.
– Потому что надо было сражаться за богов! – выкрикнул мальчик.
Ответ неверный. Потому что они были трусами, подумал Ота, зная, что прав.
Лакированная розга Тахи со свистом хлестнула ученика по плечу. Риит-кво осклабился и продолжил рассказ.
После урока еще немного поработали, но уже без надзора Тахи-кво. Потом был ужин, и очередной день подошел к концу. Ота был рад наконец забраться на жесткую койку и накрыться тонким одеялом по самую шею. Зимой многие ученики спали в одежде, чтобы не мерзнуть; Ота тоже. Впрочем, он любил зиму больше других времен года. Когда снаружи теплело, он порой просыпался и не мог вспомнить, куда попал, надеялся увидеть стены отчего дома и, может быть, улыбку матери, услышать голоса братьев – Биитры, Даната и Кайина. Эти наплывы воспоминаний были страшней розги Тахи-кво. Ота усилиями воли старался стереть образы семьи из памяти. Дома его не любили и не ждали. Он понимал, что слишком часто вспоминать эту горькую правду смертельно опасно.
В полудреме он заново проживал последний урок, где резкий голос Риита повторял притчу о духах, которые отказались сражаться. О трусах, приговоренных к изгнанию в самую глубь ледяного ада.
Вопрос всплыл неожиданно. Ота распахнул глаза и резко сел. Остальные мальчики спали. Кто-то неподалеку плакал во сне – привычный звук. В памяти звучали слова урока о трусливых духах.
«Что же их там держит? – спрашивал тихий внутренний голос. – Почему они остаются в аду?»
Ота несколько часов пролежал без сна, ломая над этим голову.
Покои учителей выходили в общую гостиную. Вдоль стен громоздились стеллажи книг и свитков. В каменном очаге тлели угли, приготовленные достойнейшими из «черных одежд» Милы-кво. Из широкого окна с двойным стеклом, не пропускающим ни холод, ни летний зной, открывался вид на дорогу, что вела на юг, к главному тракту.
Тахи грел ноги у очага и вглядывался в заснеженную равнину за окном. За спиной у него открылась дверь, и вошел Мила.
– Я ждал тебя раньше, – произнес Тахи.
Мила ненадолго принял позу извинения.
– Аннат Рёта снова жаловался, что кухонная труба чадит.
Тахи фыркнул:
– Сядь. У огня теплее.
– На то он и огонь, – иронично согласился Мила и сел.
Тахи ответил вымученной улыбкой.
– Что он сказал о твоем классе? – спросил Тахи.
– Почти то же, что в прошлом году. «Они заглянули по ту сторону пелены, а теперь ведут младших братьев к знанию». – Мила сложил руки в жесте легкой насмешки. – Все, что они умеют, – издеваться над слабыми. Любой мало-мальски полезный андат сожрет их не моргнув глазом.
– Жаль.
– Можно подумать, кого-то это удивило. А как твои?
Тахи пожевал губу и наклонился вперед, ощущая на себе взгляд Милы.
– Ота Мати опозорился, – произнес он. – Но наказание выдержал достойно. Дай-кво думает, из него выйдет толк.
Мила шевельнулся. Когда Тахи поднял голову, тот уже сидел в вопросительной позе. Тахи поразмыслил над немым вопросом и кивнул.
– Были и другие знаки, – сказал он. – Пожалуй, стоит к нему присмотреться. Только не хочется отдавать его тебе.
– Ты его полюбил.
Тахи изобразил согласие с оттенком признания собственного поражения.
– Может, я и жесток, дружище, – протянул он, явно повторяя не раз сказанное, – но не бессердечен, как некоторые.
Светловолосый учитель расхохотался, и Тахи невольно последовал его примеру. Потом они на время умолкли, думая каждый о своем. Мила встал и сбросил с плеч толстую шерстяную накидку. Под накидкой оказались те же строгие шелка, в которых он вчера встречал дая-кво. Тахи налил себе и Миле рисового вина.
– Приятно было увидеть его снова, – сказал Мила чуть погодя.
В его голосе звучала печаль. Тахи принял позу согласия и пригубил вина.
– И все же он так постарел…
Немудреный план побега не требовал сложных приготовлений, однако Ота «дозревал» почти три недели – с того мига, как понял смысл притчи о духах, до решающей ночи. Вечером он дождался, когда все уснут, вылез из-под тонкого одеяла, напялил все свои чулки и накидки, собрал скудный скарб и в последний раз вышел из общей спальни.
Каменные коридоры не были освещены, но Ота хорошо изучил дорогу и не заблудился бы даже в темноте. Сначала он отправился на кухню. Кладовая была не заперта – никто не хотел попасться на воровстве и получить порку. Ота горстями насыпал в котомку черствые булочки-улитки и сушеные фрукты. Водой запасаться не стал: землю за воротами еще покрывал снег, а Тахи-кво научил оттаивать воду на ходу теплом своего тела, не замерзая.
Когда Ота подготовился, путь привел его к главному залу. Лунный свет из высоких окон обозначил призрачно-серый широкий проход, где каждое утро в течение трех лет Ота и его класс замирали в позе подчинения. На дверях, как обычно, лежал засов. Оте хватило бы сил его сдвинуть, но звук мог кого-нибудь разбудить. Поэтому он взял из чулана за дверями пару широких сетчатых снегоступов и направился по лестнице в лекторий, где узкие окна выходили наружу, в мир, скованный зимой. Ота уже видел пар собственного дыхания.
Он бросил снегоступы и котомку в сугроб, протиснулся в окно и стал спускаться с карниза, пока не повис на пальцах. Падать было невысоко.
Ота стряхнул снег с чулок, привязал снегоступы к ногам толстыми кожаными шнурками, подобрал пухлую котомку и зашагал прочь, на юг, к большому тракту.
Луна, висевшая почти в высшей точке, сдвинулась на две ладони в рукавицах, прежде чем Ота обнаружил погоню. Кто-то шел за ним шаг в шаг, а теперь ступил невпопад – прозвучало намеренно, как привлекающий внимание кашель. Ота застыл. Потом обернулся.
– Добрый вечер, Ота Мати, – сказал как ни в чем не бывало Мила-кво. – Славная погода для прогулки, да? Правда, холодновато.
Ота не ответил, и Мила-кво пошел к нему, придерживая рукой собственную котомку. Ступал он почти бесшумно, а изо рта валил пар, густой и белый, как гусиный пух.
– Вот-вот, – повторил учитель. – Холодно и далеко от постели.
Ота принял позу ученического согласия. В ней не было намека на извинение. Ота надеялся, что Мила-кво не заметит дрожи или спишет ее на холод.
– Уйти, не закончив обучения… Какой позор!
Ота жестами выразил благодарность за урок, но Мила-кво только отмахнулся и сел на снег, разглядывая мальчика с любопытством, от которого тому стало не по себе.
– Зачем? – спросил Мила-кво. – Ты еще можешь все исправить. Тебя могут признать достойным. Так зачем убегать? Неужели ты такой трус?
Ота обрел голос:
– Трус бы остался, Мила-кво.
– Как это понимать?
В учительском тоне не было ни осуждения, ни подвоха. Словно Мила-кво – приятель Оты и искренне хочет услышать ответ.
– В аду ведь нет ни замков, ни дверей, – сказал Ота. Он впервые пытался объяснить свою мысль кому-то, кроме себя. Оказалось, это не так-то просто. – А если нет замков, что может держать, кроме страха, что за воротами будет еще хуже?
– И ты считаешь школу неким подобием ада.
Это был не вопрос, поэтому отвечать Ота не стал.
– Если ты встанешь на этот путь, тебя ждет жизнь изгоя, – предупредил Мила. – Тот, от кого отказалась семья, не найдет ни друзей, ни союзников. А человека без клейма старшие братья вполне смогут выследить и убить.
– Пусть.
– Тебе есть куда пойти?
– Большой тракт ведет в Патай и Нантани.
– Где ты никого не знаешь.
Ота ответил позой согласия.
– Разве это тебя не пугает? – спросил учитель.
– Я так решил.
Мила-кво усмехнулся, словно ответ его позабавил:
– Пусть так. Правда, ты не учел, что есть и другой выход.
Он вытащил из своей котомки небольшой тряпичный сверток. Задумчиво подержал в руках и бросил на снег между собой и Отой… черное одеяние.
Ота изобразил вопрос от ученого к ученому, сейчас не совсем уместный. Впрочем, Мила-кво понял, что имеется в виду.
– Андаты могущественны, Ота. Почти как божества. И они не любят пребывать в одном облике, сопротивляются этому. А поскольку их облик отражает внутреннюю суть поэтов, которые их пленяют, то… В мире полно добровольных мучеников – людей, которые приветствуют творимое над ними насилие. Андат, порожденный подобным умом, уничтожит поэта и сбежит. Ты выбрал действие. Это и отличает тех, кто носит черные одежды.
– Значит… ваш класс… Они все убегали из школы?
Мила-кво рассмеялся. От его смеха стало теплее, несмотря на мороз.
– Нет. Нет, вы все выбрали разные пути. Анся отмахивался от розги Тахи-кво. Ранит Киру задавал запретные вопросы, получал за них наказание и задавал снова, пока Тахи не запорол его до бесчувствия. Бедняга несколько недель не мог носить одежду, – правда, он и так был весь черный от синяков. Каждый из вас на что-то решился. Если ты примешь черные одежды, они твои. Нет – считай, что мы просто побеседовали на любопытную тему, не более того.
– А если приму?
– Тебя не выгонят из школы. «Черным одеждам» это не грозит. Ты будешь помогать нам обучать других тому, что узнал сам, – как выстоять собственными силами.
Ота моргнул, и что-то расцвело у него в груди: безымянное, невыразимое чувство. Побег из школы вдруг приобрел новый смысл, стал знаком стойкости и мужества.
– А как же андаты?
– И до них дойдет, – заверил его Мила-кво. – Начнутся серьезные занятия. Дай-кво выбирает учеников только из «черных одежд».
Ота неловко наклонился и онемевшими от холода пальцами подобрал одеяние. Встретившись с веселыми глазами Милы-кво, он не смог сдержать улыбки. Мила-кво засмеялся в ответ, встал и положил Оте руку на плечо. Впервые за все время в школе с ним обошлись по-доброму!
– Идем же! Если поспешим, может, успеем к завтраку.
Ота принял позу радостного согласия.
– И вот еще что: сегодня я тебя прощаю, но впредь не воруй из кухни. Повара будут недовольны.
Спустя несколько недель пришло письмо, и Мила-кво прочел его первым. Покинув на минуту учеников, он отправился в класс этажом выше, где мрачно перечитал написанное аккуратным почерком послание. Убедившись, что понял все верно, Мила-кво сунул сложенное письмо в рукав и выглянул в окно. Зима подходила к концу, но грядущее весеннее обновление отчего-то казалось издевкой.
Он узнал шаги старого друга: вошел Тахи.
– Тут гонец… – начал он и запнулся. – Анся сказал, прибыл посыльный от дая-кво.
Мила-кво оглянулся через плечо. На круглом лице Тахи отражались его собственные чувства.
– От помощника.
– Дай-кво… Он…
– Нет, – возразил Мила, выуживая из рукава письмо. – Не умер. Но умирает.
Тахи взял предложенные листки, но не взглянул на них.
– От чего?
– От старости.
Тахи молча прочитал послание, потом, резко выдохнув, привалился к стене.
– Что ж… вроде бы все не так плохо.
– Пока да. Он еще посетит школу. Дважды, если удастся.
– Не стоит ему приходить! – резко проговорил Тахи. – Все равно эти визиты – простая формальность. Мы и так знаем, кто из учеников готов. Можем отправить их к нему. Незачем…
Мила обернулся и жестом попросил объясниться. В его позе был оттенок траура. Тахи горько рассмеялся и опустил глаза.
