И когда молодой человек прошёл под кривой перекладиной ворот, страж поднял одну из рук, качнулся в его сторону и пророкотал или, вернее, пробулькал из своей необычной утробы:
– Остановись!
И шиноби подчинился.
«Ни глаз, ни ушей. Лишь дыры под шляпой. А звук доносится из центра корпуса. Существо малопонятное».
Ратибор замер в нескольких метрах от существа. Если сначала сущность казалась ему вязанкой прутьев, то теперь она больше походила на тело без кожи, вот только обнажённые мускулы были насыщенного коричневого цвета.
– Назови своё имя, – продолжал страж.
– Ратибор Свиньин.
– Чей ты рот? – пророкотала охранная сущность.
– Я свободный, меня никто не кормит.
– Ты из высококровных?
– Нет, я из гоев.
– Куда ты идёшь, гой Ратибор Свиньин? – интересуется страж.
– Я иду в поместье мамаши Эндельман, – отвечает шиноби.
– Зачем ты идёшь туда, гой?
– Я иду туда по желанию мамаши Гурвиц, да продлится шабат над нею. Я выполняю её волю. У мамаши Гурвиц к мамаше Эндельман есть дело.
Сущность покачнулась. Несколько секунд она молчала, словно обдумывала услышанное. Но молодой человек предполагал, что ничего она не обдумывает, а, скорее, передаёт полученную информацию куда следует. А куда следует – это как раз в поместье мамаши Эндельман. Страж, по идее, может иметь орган, такой, какие отращивают себе телепаты взамен отмирающих глаз.
И наконец страж рокочет ему:
– Проходи, гой.
И Ратибор поспешил пройти. Признаться, место было жутковатое, как и сама сущность, охранявшая проход.
Он прошёл пару десятков шагов и обернулся. Страж так и стоял у ворот. Теперь он не шевелился и напоминал старое, толстое сгнившее дерево. А дорога тем временем пошла вверх, вверх, и казалось ему, что он даже стал различать некоторые нотки дыма во влажном воздухе. То был бы верный признак человеческого жилья. В общем, карта, которую он разглядывал перед выходом в поход, была верна.
* * *
Туман и затхлая сырость остались внизу, у ворот со стражем, когда же Ратибор поднялся на холм, он сразу почувствовал ветерок, разметающий туман. Ему даже показалось, что на пару секунд из-за туч выглянуло солнце, но это, конечно, была иллюзия.
А вот человеческое жилье было вполне себе реальным. Большой, огороженный от кого-то двор, строения и верный признак жизни, дым, с характерным привкусом гриба-трутовика. Единственного растения, которое умудрялось гореть при любой влаге и сырости, не требуя предварительной просушки.
На воротах тут тоже была табличка с буквами, и, кажется, шиноби узнал руку. Судя по всему, таблички в этой местности писал один и тот же человек.
«П стоялый двор Самуи а Гольцмана. Всём пут икам с деньгами брухим абаим (добро пожаловать)».
Ратибор Свиньин вошёл на двор заведения и сразу приметил коновязь для козлолосей, двух не очень-то упитанных барсуленей, развалившихся в луже и приветственно помахивающих передними ластами как раз посреди двора, и полдюжины тощих саламандр, копошащихся в грязи в поисках мокриц и водных тараканов. А ещё во дворе нашёлся мальчишка лет семи-восьми, он был перепачкан грязью, так как копался в ней; увидав шиноби, он тут же вскочил и кинулся в дом с криком:
– А-а… Постоялец!
Молодой человек, благоразумно предположив, что это был крик радости, проследовал через двор за мальчишкой и зашёл в дом, предварительно потопав на пороге, чтобы оббить грязь со своих сандалий. В помещении было сыро, почти как на улице, но там, несомненно, было ещё и тепло и сверху не капала вода. И к тому же там имелась слегка чадившая дурным маслом лампа над стойкой, за которой стоял человек. И всё в его виде выдавало в нём человека, в жилах которого течёт наиценнейшая кровь. Ну, хотя бы частично. Был он в несвежей, некогда белой рубахе, поверх которой была небрежно накинута видавшая виды чёрная жилетка. К затылку его, как и должно, была прицеплена кипа. И самое главное, на его распахнутой жилетке, на самом видном месте, болтался серебряный значок, на котором была изображена правильная дробь, выражающая четверть чего-либо.
«Одна четвёртая через делитель».
Этот значок всякому давал понять, насколько его носитель важен для общества. А самому носителю давал право на лучшее украшение, которое доступно мужчине. Значок сей узаконивал право обладателя, по заветам Торат Коханим, носить пейот, то есть прекрасные, завитые, смазанные благоухающим салом барсуленя пейсы – признак благородия. Который сразу отличает человека от прочей сволочи.
И вот теперь обладатель серебряного значка и прекрасных пейсов с явным разочарованием смотрел на прибывшего молодого человека карими, чуть навыкат глазами. Было очевидно: не такого постояльца он ждал.
И тут из двери, что находилась за стойкой, выглянула девушка лет семнадцати; голова её не была покрыта, сама она была бойкой, а в глазах её горело неугасимое любопытство, что свойственно многим юным женщинам. Увидав Ратибора, девица округлила глаза и, чуть повернувшись назад, крикнула:
– Маман! Тут шиноби припёрся. Уж не знаю, настоящий ли!
– Шиноби? Шиноби! Где шиноби? – доносились из задней комнаты женские голоса, и одна за другой в двери появлялись глаза симпатичных девочек разных возрастов. Девочки глядели на Ратибора, удивлялись, прятались за косяк двери и шептались там:
– Какой молодой шиноби!
– Совсем ещё мальчик.
– И не говори. И в очках ещё.
– Слепой, что ли? Не неси ерунды, как шиноби может быть слепой?
Вот только главный здесь человек всё ещё глядел на юношу с разочарованием. И когда девочки по второму кругу стали выглядывать из двери и снова повторять слово «шиноби», он прикрикнул на них:
– Хватит уже, угомонитесь. Идите перебирать просо или шить что-нибудь, глупые саламандры, – и только после этого он наконец решил заговорить с прибывшим: – Если ты думаешь, гой, что раз ты какой-то там с-синоби, – последнее слово он произнёс с заметной издёвкой или пренебрежением, видимо, имея намерение уязвить путника, – и я разрешу тебе жить в комнате для благородных, то ты, – он помотал пальцем, – жестоко ошибаешься, жестоко.
– Я ни о чём подобном даже не мечтал, – отвечал ему Ратибор со смирением. – Всегда были скромны мои запросы.
– О, начал, начал, – скривился человек за стойкой. – начал тут эти свои слова говорить. Имей в виду, на меня эти твои вирши не действуют. Со мною эти фокусы не проходят. Сказал я тебе: будешь спать на стороне, где спят гои, – так тому и быть. Понял? Я тут хозяин, и моё слово тут закон!
– Прекрасно; я попрошу себе воды для стирки, и простыню, и лампу. Мне большего не нужно.
– Оплата вперёд! – предупреждает хозяин трактира.
– Согласен. Это справедливо, – отвечает ему Ратибор.
И тут в глазах благородного мелькает зловещий огонёк: ах, значит, ты согласен? И он бросает юноше с нехорошей ухмылкой:
– Двадцать агор!
А вот с этим Свиньин был не согласен. Цена была завышена как минимум вдвое. Шиноби несколько секунд думает, но понимает, что лучше ему с этим господином, с Самуилом Гольцманом не спорить – жилья-то иного вокруг всё равно нет, а ночь уже близка, – и соглашается:
– То воля ваша, и Бог вам пусть судьёю будет.
– Хе-хе-хе… – злорадно смеётся мужчина с серебряным значком на груди. – Не волнуйся, гой, не волнуйся, с Богом я как-нибудь договорюсь.
Ратибор достаёт из кармана маленький узелочек с серебром и отсчитывает монеты, кладёт их на стойку.
– Вот.
– И ещё возьму за завтрак, – радуется мужчина, сгребая деньги.
– Я благодарен вам, но мне присуще завтракать своим, – отвечает ему шиноби, думая, что и так потратил слишком много.
– А может, и водки тебе к завтраку не подавать? – не верит ему трактирщик.
– Я водку вообще не пью. То плохо для здоровья и осанки.
А трактирщик прячет деньги в кошелёк и потом, не отрывая глаз от юноши, кричит через плечо:
– Монька! – затем ждёт. И, не дождавшись ответа, снова кричит, уже раздражённо: – Монька, зараза, ты где есть?!
Тут через боковую дверь влетает в помещение рыжая расхристанная баба с неубранными волосами, босая и с грязной тряпкой в руках.
– Чего вы? Чего орете-то? – сразу начинает она. – Сами велели мыть гойские комнаты, а сами же потом и орут.
– Поговори мне ещё! – прерывает её хозяин. – Проводи… – он кивает на молодого человека, – этого… Посели в последнюю комнату. Принеси ему таз воды, простыню и лампу. Пусть живёт до утра… – и тут он вспомнил: – И завтрак ему не давай, у него свой, он говорит, есть. Вот пусть его и жуёт.
– Ладно, барин, – отвечает баба и уже обращается к юноше: – Ну, пошли, что ли, господин.
И идёт в ту дверь, из которой появилась. Сама же поворачивается к шиноби, осматривает его внимательно.
– Видная у вас палка.
– Да то берёза, чего уж тут сказать ещё, ну разве что: она прекрасна. И редка.
Баба на ходу берёт с какой-то тумбы лампу, заглядывает в неё насчёт наличия масла и даёт лампу Ратибору: держи. Доводит его до последней в коридоре комнаты, дверь которой не закрывается по причине вопиющей кривизны дверного полотна.
– Тута жить будете, – говорит она, а сама пытается закрыть дверь, но та и не думает вставать на положенное ей место, сколько бы женщина её ни толкала. – У, зараза, отсырело всё, все двери кривые, как руки хозяина… – ругается Монька, машет рукой и поясняет: – Да тут у него всё такое. Если бы дурень Самуил столько работал, сколько молится, то бы всё тут сияло, – она бросает безнадёжное дело с дверью. – Ладно, располагайтесь, барин, не бойтесь, у нас тут не воруют – некому тут воровать. Постояльцев один в неделю – и то хорошо.
Она впускает юношу в комнату, потом ещё пару раз хлопает дверью, пытаясь её всё-таки закрыть, но в итоге лишь разочарованно плюёт и уходит, бубня себе что-то под нос про бесконечные молитвы трактирщика.
А Ратибор Свиньин остаётся в комнатке один. Тут темно, грязное окошко едва пропускает свет. Он сбрасывает торбу, копьё приставляет к стене, ставит лампу на стул и, нашарив в кармане огниво, зажигает её. Ну вот… Так-то получше будет.
Глава 5
Ну, во-первых, нужно было осмотреть комнату, кривую тумбочку и не менее кривую кровать… Впрочем, тут больше ничего и не было. Тюфяк на кровати был влажный и гнилой, молодой человек приподнимает его и светит лампой, а под тюфяком – десятки мокриц-кровососов. Они разбегаются в разные стороны и прячутся в щели. Но эти юркие существа не пугают шиноби. Ничего, это даже хорошо, что они тут есть, наличие этих существ – верный признак отсутствия клопов. Не уживаются эти твари в одной кровати.
Он едва успевает снять свою шляпу-сугэгасу и бережно положить её на тюфяк, снять сандалии и размотать чёрные от грязи онучи, как тут уже и Монька ногой открывает дверь, внося таз воды.
– Вот вам, барин, – а сама морщится при этом и причитает: – О Господи, о Господи, да как же меня скрутило, – она ставит таз на тумбочку и пробует, не свалится ли он. А потом и говорит: – Барин, а может, вам постирать надо чего, или помыть? Так я за одну агору всё сделаю.
При этом пытается разогнуться, но, видно, у неё что-то со спиной.
– Ох, да что же это такое? Никаких сил моих нету.
– Хотите, я подлечу вас, – вдруг произносит шиноби вместо ответа на её предложение. – Хворь вашу вылечить совсем, конечно, сложно, ослабить же страданья мне под силу.
– Ах, ну да… Барин! Вы же доктор! – вспомнила женщина радостно.
– И врачеватель тоже, – согласился Ратибор. – У вас спина болит, так покажите место. Одежду поднимите.
– Ой, прям одежду поднять? – женщина смеётся стыдливо или кокетливо. – Уж больно вы молоды, барин, другие доктора вас постарше будут.
– Других врачей я что-то здесь не вижу. Но раз вам трудно, покажите место, где приютилась боль, одежд не поднимая.
– Ой, как вы складно говорите, барин синоби. Слушала бы и слушала, – улыбается Монька, а сама поворачивается к юноше спиной и показывает на поясницу. – Вот тут вот, как будто гвоздь мне забили в хребет, прям не распрямиться… Прям хоть ложись и вой. И так с самого утра маюсь. А как тут лежать, этот олух-богомолец мне работу так и подкидывает, так и подкидывает… И всё пустое. А болит у меня вот тут вот… Ага, вот тут, где вы щупаете…
– М-м… Так я и думал, скорей всего то дело грыж межпозвоночных, я помогу вам, боль сниму, но вам придётся всё-таки поднять одежды, – говорит молодой человек и лезет в свою торбу, достаёт оттуда заветный ларец и отпирает его ключиком, что носит на шее на шнурке. Потом достаёт оттуда склянку желтого стекла, длинную иглу, не очень тонкую. И эту самую иглу он, под настороженным взглядом пациентки, опускает в коричневую жидкость.
– Ой, барин, а чего это у вас там? – волнуется женщина, но застиранную, бесформенную кофту всё-таки поднимает и поворачивается к шиноби спиной.
– То безопасно, уверяю вас, то яд простой, но сваренный специально, он от речной пиявки, он снимет боль и настроение улучшит ваше.
– А я не помру от него?
– Нет-нет, я ж говорю вам, поднимет вам он настроение, – он находит место на пояснице Моньки. – Отсюда боль исходит?
– Ага, вот тут и… – она не успела договорить, как игла ушла под её кожу на целый сантиметр. – А-а-а!..
Женщина орёт и шарахается от эскулапа, начинает натирать больное место, выговаривая Ратибору раздражённо:
– Да вы рехнулись, что ли? Барин, а? О, Господе, да я чуть не опросталась от вас. Чего же вы творите-то?
Но шиноби лишь улыбается и, сполоснув иглу в тазу, прячет её обратно в свой заветный ларец, и склянку кладёт туда же. А с женщиной творится чудо. Прямо, что называется, на глазах.
– Ой, прямо тепло всё стало, – говорит она, заметно смягчая тон. А сама так и трёт больное место под одеждой. – Какое хорошее лекарство… Так вы говорите, барин, что это из пиявок… сварили такое зелье…
– Да, из пиявок, верно. Но нужно точно знать рецепт приготовления. Иначе можно вызвать паралич… причём надолго. Пиявка хитрая, свой яд пуская в дело, стремится обездвижить жертву и уж потом напиться крови всласть, при этом обезболив рану и тем добычу успокоив, – объясняет ей Ратибор. – В общем, изготовленье зелий – дело непростое.
– Ой, – женщина смотрит на него удивлённо. – Прошло всё, ой Божечки мой, ничего не болит… Хоть пляши. Ой, барин… – она тут словно вспоминает: – А чем же мне заплатить вам, у меня денег-то никаких нет. У меня деньги-то только от постояльцев случаются. Этот-то, – женщина кивает в сторону, – мне отродясь ни медяшки не дал. Жадны-ый… Жуть.
– Ну, нет так нет, пустое… Вернее, попрошу вас… Ещё воды мне принести, ведь таза одного мне будет мало.
– Ой, так давайте мне ваше… – она стала озираться, – да вон… онучи ваши давайте, и исподнее тоже. И армяк ваш вычищу. Всё будет в лучшем виде. Я всё почищу и постираю. Без денег. За лечение. А вы вон мойтесь себе в том тазу, что я принесла. Я простыню вам проглажу, чтобы влажной не была. Ой, как же вы меня выручили, – она нагибается и разгибается. – Ой, как выручили.
– Прекрасно, это честный бизнес, – согласился молодой человек и добавил: – Коли такой вообще возможен.
Монька подождала за дверью, пока он не передал ей бельё, и ушла. А сам шиноби стал мыться, потом оделся в чистое и достал из торбы свою еду. Он, признаться, давно уже хотел есть. Ещё до ворот со стражем проголодался. И тут ему как раз кстати пришёлся кусок отменного киселя из мидий, который был куплен ещё в Купчино и который он старался экономить всё время, что был в пути. Правда, кусочек был уже не очень большой, впрочем, завтра молодой человек собирался прибыть в пункт назначения, а там должна была быть вкусная и не очень дорогая еда. Он выложил три сливы, кусок хлеба и остаток киселя на тумбочку, оставив в торбе пять слив и один кусок хлеба себе на завтрак.
– Что ж, – Ратибор пребывал в добром расположении духа. – Весь день мой был нелёгок, провёл его в грязи я, имею право вечером попировать на славу.
Но ужин ему пришлось отложить, так как в коридоре послышалось пение Моньки. Юноша замер над едой: что ещё? И он не ошибся, женщина постучала в кривую дверь:
– Барин! Барин!
